Ночью Хохлову приснился сон-притча, яркий и запоминающийся, как новогодний праздник в детстве. Во сне он снова сел в злополучный вагон с пьяным проводником-вымогателем, снова купил втридорога водку, снова на него орали, вымогали и штрафовали – все было удивительно отчетливо. Действие во сне имело продолжение: Хохлова сняли-таки с поезда, был короткий разговор с пьяным начальником станции, после чего – заплатил. Заплатил он и пьяному таксисту, который вызвался мчать его вдогонку ушедшему составу; таксист дорогой ржал и почти не держался за баранку, таксист говорил, что на следующей станции поезд может не остановиться, так как машинист тоже пьяный... По радио кто-то пел пьяным голосом. Хохлов понял: весь мир пьян и прекрасно знает об этом – ему нравится быть пьяным. Причем, можно было заметить, что все “поддатые” в обязательном безусловном порядке заботились о... порядке. Каламбур жизни, так сказать. То есть, чем поддатее, тем больше у тебя прав на порядок. Сон продолжался, не прерываясь. Поезд догнали. Хохлов по-воровски проник внутрь, нащупал под скамейкой – как чуял: здесь! – поллитру и залпом “дернул” прямо из горла. Сон кончился, Хохлов отключился во второй раз – уже во сне: стало темно и безразлично-муторно, жизнь провалилась в размеры без названия.
Утром, как положено, явилась жажда. Хохлов, “восставший” намного раньше остальных пассажиров, кое-как проковылял до туалета, закрылся и вожделенно надавил ладонями, сложенными “лодочкой”, на металлический сосок умывальника. Брызнула тепловатая струя, противная и невкусная. Наклонившись, качаясь от неровностей движения, Хохлов пил, а перед глазами у него прокручивалась картина езды с разудалым таксистом. “Сколько же я ему кинул?” – подумал Хохлов мучительно. И только тут Хохлов смекнул, что вспоминает сон. Он искренне развеселился от собственной замороченности, но следом нахлынули реальные воспоминания о вчерашнем, и веселье, мелькнув в сознании метеором, исчезло. Хохлов пошарил по карманам и пересчитал деньги. Веселиться, действительно, было не с чего.
Поезд исправно стучал колесами на стыках, вагон раскачивался, ехал. Девушки не улыбались, проводник не разговаривал. Конечно, Вселенная вокруг существовала, как и прежде, но теперь это была ДРУГАЯ Вселенная – ее пространство уже не содержало в себе одинокой, восторженной и летающей человеческой души имени гражданина Хохлова. В этой Вселенной был другой ПОРЯДОК, отличный от того, с которым был в гармонии герой этой истории. Поэтому похмельный, то есть практически трезвый, Хохлов сделал вывод, аналогичный тому, что был найден в подпитии: мир ПРИНЦИПИАЛЬНО бардачен – это и есть его порядок.
Но, может быть, даже не в Хохлове дело. А в ком или в чем? Трудно сказать точно. Ну, для чего, например, надо было рассказывать здесь о трех мимолетных девушках-студентках и о женщине с пуком грязного белья? А черт их разберет: уж больно много от них шума!

Алёна КАРИМОВА

ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ

* * *

Плывущая по воздуху ладья…
Век простоты, невымытых тарелок,
звенящих полдней детского житья,
где сны твои? В каких печах сгорела
твоя смешная, хитренькая правда?

Курносой куклы платьишко навырост,
и ленты две, и жизнь остановилась,
и никаких щедрот судьбы не надо.
На месте всё. В саду у яблок праздник,
через дорогу дом, чуть-чуть направо,
там, как всегда, веснушчатый проказник
выдумывает новые забавы.
Мальчишек соберёт, пойдут на пруд,
он им наплёл, что под корягой спрут,
которому, наверно, тыща лет.
И верят все. А почему бы нет?

* * *

Поплачь, дружок, над скукой бытия,
где сумрак всё, и к лестницам перила
забыли понаделать, “Я твоя” –
какая только тварь не говорила.

И жизнь твоя в зелёненьком шелку,
и смерть твоя, в чём родила мамаша,
и ничего, про что сказать бы наше,
найти нельзя на этом берегу.

Нельзя, нельзя. Харону приготовь
не что-нибудь, а новенькую драхму,
чтоб не пришлось дешёвенькую драму,
играть опять, опять проспать любовь.

Научат в школе знать, какого рода
оно моё, он мой, она моя,
и скажут, что устроена природа
так, что родней других тебе свинья,
согласно генетическим запаркам.

Пройдёмся, дорогой, по зоопаркам,
на тощих лис посмотрим и волков.
Печально зафиксирует подкорка:
нет ничего, что было б так же горько,
как мыслящее море тростников.

г.Казань