силу мужской личности демонстрировал, как и все российские работяги, пил до точки.
– Шеф, все в порядке, еще одну, друг, – Хохлов пришел к проводнику за третьей. Проводник мычал и пускал слюни, но в законах бизнеса был, как стекло: помнил все предыдущие и плюсовал цену в точно соответствии с возрастающим аппетитом клиента.
– Сорок пять, – можно было понять из мычания.
– Послушай...
– Не хочешь – не бери.
– Ладно. На, живоглот.
– Я ведь встану сейчас, – пригрозил проводник пассажиру. – Порядок нарушать не позволю. Оскорблять! При исполнении слжб... слж... сбждл... слу-жжж-е-ббб-ных обязанностей?!
– Извини, шеф, извини, погорячился.
Тело проводника находилось в бескрайней интоксикации, разум жил отдельно – вел дела “бизнеса”, чувства заботились об охране служебной и человеческой чести. Проводник был таким же многосложным современным человеком, как и сам Хохлов; братья цивилизации почувствовали родство непоседливых душ. Хохлову нравились люди, умеющие в одно и то же время жить сразу несколько параллельных жизней, причем, от стаканчика-другого число параллелей могло даже увеличиваться. Не то, что у этих, одноклеточных свистушек...
За окном мелькало и вечерело. Студентки прочно залегли и замолчали окончательно. Хохлов пил один, мрачно и удовлетворенно скорбя о скудоумии и скудосердии мира, криво усмехаясь по поводу его всеобщей одноклеточности и бескрылости. Слов в голове не было – было какое-то печальное томление, взирающее покровительственно на суету мирскую. Постепенно к Хохлову пришло тихое озарение: порядка в мире не было, нет и не будет.
К середине третьей бутылки память изменила ему, Хохлов перешел в режим существования, именуемый в просторечии “автопилот”. Именно в этом состоянии он и полез рукой под чужое одеяло.
Девки устроили коллективную истерику, попрыгали со своих полок вниз и побежали доносить. Явился пьяный проводник с каменно-безразлично-серьезным выражением лица.
– Гржднин, пчму нршаете прядок? А? Гржднин! А?.. Высссжу на стнции за нхждение в нетрзвом в-де. А!
– Высадите, высадите его! Чего он налакался, да еще и лапается! – зачирикали в три голоса одноклеточные.
Одну из них проводник поймал за зад и стал тянуть к себе.
– Ух, какай хр-рошь-я!
Выскочила в проход женщина, которая тащила давеча белье.
– Да вы что, не видите, они же вместе нализались! Безобразие! Милицию вызывайте! Сейчас я бригадира поезда приведу, он в соседнем вагоне. Никакого порядка!
– Плный прядок! – самодовольно гаркнул проводник.
– Прядок! – эхом повторил автопилотный Хохлов.
– Сбирр-райте вщи, – проводник серьезнел все круче.
– Какие щи? – не понял беспамятный Хохлов.
– Вщи собирайте, гржднин. Я вас вы-сажваю. Вщи... Вв-ве-щ-щи.

– Я не пойду! – испугался пьяный Хохлов. – У меня билет.
– Блет у меня, – сказал проводник. – А у тбя нету. У мня твой блет, пнял? Девочки птдтвердят, что нет...
– Высадите, пожалуйста, этого алкоголика! Мы скажем, если надо, что он без билета едет, – послышался дружный возмущенный щебет.
– Пнял? – торжественно спросил проводник.
– Извините... – хотел было найти компромисс тихий, в общем-то, пассажир.
– Кто хулиганит в общественном месте? Почему порядок нарушаете? – пришел бригадир поезда, такой же помятый и пьяный, как проводник вагона. Язык, правда, у бригадира не заплетался – профессионал он был классом повыше.
– И тот, и другой хороши! – заголосила женщина. – Белье нестираное выдал! Я буду жаловаться!
– Не беспокойтесь, гражданочка, сейчас разберемся, наведем порядок, – бригадир выпятил грудь.
Начальство сурово стало подталкивать проводника к служебному купе, где двое вскоре и скрылись. Минут через десять из служебного купе клубами повалил, ядовито распространяясь вдоль вагона, папиросный дым; грянула на полную мощь стереофоническая магнитофонная глотка.
– Уймите ваших дружков! – набросились девушки, женщина и другие пассажиры на засыпающего Хохлова.
Сломленный обстоятельствами, покорный Хохлов пошел выполнять порученную миссию.
– Я т-бе ск-зал, что в-с-жу? В-с-жу! – заговорил первым, не дав Хохлову рта раскрыть, проводник. Бригадир поезда сверлил взглядом красных глаз, молча и одобрительно кивал. – Ех-х-ть х-чешь?
– Верни билет! – потребовал Хохлов.
– Не пложено! Такой пр-рядок! В-сс-жжу!
– Что ты до меня д... – тоже начал мрачнеть Хохлов.
– Четв-р-тной и за-мнем! – нагло заявил проводник, бригадир кивнул.
Хохлов вышел в холодный тамбур, загнул откидное сиденье и стал печалиться, мерзнуть, трястись и трезветь. Даже через дверь и сквозь стальной колесный грохот было слышно, как орут пассажиры и магнитофон. На некоторое время Хохлов впал в бессознательное сидячее забытье.
Очнулся он от того, что его трясли. Поезд стоял на какой-то ночной станции. К жизни Хохлова призывал пьяный тщедушный милиционер.
– Нарушаете! – скрипучим казенным голосом объявил страж порядка; за его спиной толпилось нетерпеливое, мстительное любопытство предыдущих участников этой истории. Они наперебой поддакивали.
Пьяный милиционер оштрафовал Хохлова на десятку и ушел под разочарованные комментарии вагонного общества.
Поезд тронулся.
– На след-д-щей ст-нции опять млицию выз-зву! – пообещал вредный проводник. – Плати четв-ртной! Штр-ф. За н-ршение п-рядка.
Хохлов начал соображать, что к чему. Он тихо выругался и заплатил.
В купе девчата заорали пуще прежнего.
– Спать невозможно! Перегаром воняет!
Хохлов молча укрылся с головой и уснул без ненависти. Сил на чувства не было.