Лев РОДНОВ

ПОЛНЫЙ ПОРЯДОК!

Для того, чтобы почувствовать себя мессией, достаточно повстречаться с чем-нибудь таким, что “ни в какие рамки не лезет”, а повстречавшись, – тут же предложить свою полную безграничность.
Так и случилось. В необъятных временах и пространствах плыла знакомая нам всем Вселенная, где-то в ее недрах пульсировала наша галактика, если хорошенько присмотреться, можно было бы разглядеть и золотую пылинку – Солнце, а вот и планеты... По одной из них – Земле – и катил в вагоне дальнего следования “Харьков-Адлер” человек средних лет, средней наружности и среднего достатка – некто Хохлов. Но, при всей его усредненности, настроение Хохлов имел просто невероятное! Он сидел в качающемся на ходу купе, внешне томился и скучал, но это было далеко не так – душа его летела, она стремилась ввысь, она легко покидала железную клетку вагона, взмывала в небо, к Солнцу, потом еще выше – к Млечному Пути, потом туда, чему нет названия, потом... Ах! Что говорить: Хохлов ехал в отпуск – свободный, как ветер, и одинокий, как космос.
В том же купе ехали куда-то по своим студенческим делам три девушки, три однокурсницы. Их подчеркнутая вежливость и сдержанность по отношению к мужчине с летающей душой не лезла ни в какие рамки. В том-то и причина! Независимо ни от чего, Хохлов вдруг почувствовал себя мессией, который запросто способен объять своей жизнью и своим учением каждого. Ближнего – тем более.
– Давайте выпьем, – сказал Хохлов вслух и сам удивился, как натурально, естественно и убедительно звучит его голос.
– Давайте! – озорно вдруг согласилась одна из девчонок и подмигнула остальным, – те сделали губки бантиком.
Тут Хохлов испугался, потому что выпить-то как раз у него и не было с собой, он, собственно, просто так сказал, в шутку. Ляпнул.
– Давайте, давайте! – загалдели девчонки. В груди у отпускника стало горячо, он понял задачу: надо не только пророчествовать, но и являть чудеса.
В специальном купе для проводников лежал пьяный проводник.
– Здравствуйте, извините, вы не сочли бы... – начал издалека заглянувший в дверную щель Хохлов.
– Двадцать пять! – немедленно отреагировал лежащий проводник и достал откуда-то из-под себя нераспечатанную водку. – Только чтобы все было в порядке! Понял?
Сделка состоялась, Хохлов ушел, но вскоре опять замаячил в дверной щели проводницкого купе.
– Еще? – прогундел лежащий и полез за следующей бутылкой.
– Стаканы бы... – робко уточнил пассажир.
– В мойке возьми. И чтобы – порядок полный у меня! Понял?
– Понял, – проникновенно произнес Хохлов, наспех споласкивая от чаинок четыре стакана. Но проводник уже потерял к беседе всякий интерес.
В тесном вагонном проходе Хохлов столкнулся с разъяренной женщиной, которая тоже хотела видеть

проводника. На вытянутых руках перед собой женщина тащила развевающийся ворох дорожного постельного белья. Хохлов прижал стаканы к себе – женщина с визгом пролетела мимо:
– Безобразие! Он выдал несвежее белье! Эти сволочи зарабатывают на нас, как могут! Я буду жаловаться! Где бригадир поезда?
Хохлов снисходительно улыбнулся вслед возмущенной гражданке, юркнул в свое купе и клацнул защелкой. За дверью началось таинство человеческого бытия – знакомство и приятная беседа, об энергичности которой можно было только косвенно судить по нарастающим хихиканьям да по увеличению громкости мужского баритона. Однако, бутылка на четверых разошлась очень быстро; оживленно набиравшая обороты и размах приятная беседа стала вдруг увядать и двигалась больше по инерции, чем на интересе. Срочно надо было добавлять “горючего”.
– Сейчас будет все в порядке, – сказал Хохлов спутницам, вышвырнул в окно пустую посуду и пошел за новой порцией.
– Тридцать пять, – сказал проводник заплетающимся языком. – Не хочешь – не бери, – сказал проводник. – Только чтобы все!..
– Я знаю, – холодно отрезал Хохлов и выложил сумму. Проводник тут же захрапел. По всему купе в беспорядке были разбросаны простыни, наволочки, полотенца – очевидные следы недавней деятельности нервной гражданки, не желавшей спать на грязном белье.
– Полный порядок! – торжественно объявил Хохлов. Спутницы-студентки одобрительно защебетали, шельмы. В Хохлове что-то дрогнуло. Хохлов-ловелас уступал свои позиции Хохлову-сквалыге. Иными словами, жаль стало честно заработанных своих денег, нет, даже не так – жаль не денег, заработанных честно, а потраченных на оплату – за услуги барыге, спекулянту, отродью... С этого момента душа Хохлова прекратила свой межгалактический надсущностный полет, вошла, как ей и положено, в тело, озаботившись проблемами сиюминутными. А именно: Хохлов прекрасно понимал, что никакого продолжения коллективный роман-эпизод со студентками иметь не может, в то же время, он уже завелся и хотел пить, кутить и балагурить дальше, но ладно бы один шиковал, а то – четверо! Ну и дурак!.. Девчатам Хохлов стал наливать на донышко, себе – по полстакана. Обнаружив в Хохлове заурядного жадину, девчата справедливо потеряли к нему всякую симпатию. Пьянство и гордость – несовместимы. Девушки оказались гордыми, пить перестали совсем, отвернулись, разбрелись по своим полкам каждая и замолчали. Хохлов ощутил себя одинокой, голой и неприступной скалой из песни: “Есть на Волге утес, диким мохом оброс”, – гордость он презирал, а