мы обогнали, выскочил в бешенстве водитель. Бритый, с меня ростом и, как я в молодости, костист и широк в плечах. Он рванул дверцу нашей “скорой” и одним движением выдернул очумевшего шофера на асфальт. Молча с остервенением ударил его пару раз... На помощь выскочили врач и санитары, но водитель уже неподвижно лежал у колеса. Подоспели милиционеры. Они крутили руки джиповцу, а тот, вырываясь, все хрипел: “Да кто он такой, чтобы меня подрезать!”
Я не видел, что происходило на дороге дальше. Аннушку все бросили! Я, склонился над нею. Она слабым движением протянула ко мне руку, коснулась ладонью моей щеки. Ее губы сложились в виноватую улыбку. Хотела что-то сказать. Не смогла. Попыталась сглотнуть. Не получилось. Ее глаза опрокинулись внутрь. Прислушались к тому, что там происходит. И замерли. Все в ней замерло. Тепло уходило вглубь от рук и от ног, стремясь отогреть замерзающее сердце. Тепла всего тела не хватило. Тепло превратилось в маленькое облачко и вышло через приоткрытые губы...
Ушла моя фронтовичка...
Не доехала...

...Данилыч достал из кармана пачку “Беломора”. Вынул папиросу, постучал о коробку, покрутил в руках. Положил пачку и папиросу на стол. Вышел в коридор и закрыл за собой дверь.
...Мы с Иваном Данилычем расстались в Курске. Я хотел предложить ему помощь, но из вещей у него был только маленький фибровый чемоданчик с потертыми металлическими набивками на углах. Следовало спросить, куда он теперь, но я и так догадался, с какой целью он приехал в эти места, поэтому навязывать свою компанию не посмел. На привокзальной площади мы на прощание пожали друг другу руки. Я смотрел Данилычу вслед и с досадой осознавал, что в душе поселилось чувство вины перед фронтовиком. Оно мешало мне. Я задумался. Если бы не цинизм школьников, не взыграло бы ретивое у Николая Степаныча, и он не потащил в школу своего фронтового товарища. Данилыч остался рядом с Анной Владимировной, и – кто знает – быть может, все бы обошлось. Если бы врач находился до конца рядом с больной в машине и не бросился на помощь водителю, может быть, ему удалось ее спасти. Если бы на перекрестке не оказалось пробки, “скорая” могла успеть довести фронтовичку до больницы... Сплошное сослагательное наклонение. Я одновременно стал и школьником, и врачом, и водителем троллейбуса. При этом я оставался сам собой, все отчетливее понимая, что ни в чем не виноват перед фронтовиком. Напротив, я выслушал его, принял на себя частицу его боли. И все же душу грызли вопросы. Они не дают покоя и до сих пор: “Вернулся ли Данилыч домой? Справился ли? Вдруг с ним ТАМ что-то случилось, а меня не оказалось рядом. Ведь я мог бы ему помочь...”

г.Омск

Тимур АЛДОШИН

Из цикла “МАМА”

1.

Было в тереме много звенящих зверей.
Он стоял средь лесов, как средь нот музыкант, –
и какие-то звуки молились заре,
а другие летали смотреть на закат.

И земля замыкалась. Шел кругом прилив
восхищенных хвостов, и дыханий и лап –
и куда б они чащей тебя привели,
если б ты воплотиться из звона могла б!

2.

“Ты пишешь только лишь о лесе –
ты что, приятель мой, лесник?”
“Нет, я не лесовик, но весь я
из леса темного возник.

Там чудеса, там леший бродит,
там ведьма с лешим говорит,
там позапрошлой ночью вроде
я был охотником убит”.

3.

Ты не пришла. Ну вот... Зачем?
Зачем так глупо нарисован
закат на треснувшем щите –
в нем оставаться нет резона.

Свет в декорациях пустых
ребенком бродит одиноким,
все принимая за кусты
с волками – сумрак многоокий.

г.Казань