Шел я из школы, и чувствовал, что совсем разволновался. По пути зашел в магазин, прикупил чекушечку по особому случаю да кефир для Аннушки, хлеб да кусочек колбаски. Несу бережно, боюсь повредить. Посидим сегодня с моей фронтовичкой. Споем тихонько. Не пойдем никуда. И не позовем к себе никого. В этот день моя медсестричка выволокла меня, тяжелораненного, на себе. Тащила, а вокруг выло, свистало, ухало, грохотало. Сотрясалась и взлетала комьями земля. Хотелось выжить, и я боялся, как бы ее не убило. Помогал ей, чем мог. Двести метров между жизнью и смертью!..
Когда нас нашли, не могли разобрать, кто больше нуждается в помощи. Аннушку два раза зацепило осколками, и она была почти такая же, как и я.
Этот день стал Нашим днем. Сколько бы лет ни прошло, когда он наступал, мы не говорили, что произошло тогда. Все молчали. Слова не выговаривались. В обычное время нет-нет, да и припоминали санбат, особенно, как, ближе к выписке, я все чаще приковыливал к Аннушке, стараясь не попасться на глаза военврачу. Но вот наступал Наш день, и мы оба словно дали обет молчания. Молча разливали “по чуть-чуть”. Смотрели друг на друга. Долго смотрели. Не отрываясь. Медленно выпивали. Аннушка выпьет и, бывало, всплакнет... Мне так хотелось всегда засмолить горькую папиросу! Но Аннушке вскоре после войны стало прижимать сердчишко. Жалея ее, бросил курить. Всегда хотелось мне в этот день как-то по-особенному выразить ей свою благодарность. Цветы, подарки разные – все это не то, мелко, незначительно. Чувствовал потребность просто быть рядом. Посвятить весь день только ей. Однажды, накануне Нашего дня, мы сговорились накопить деньжат и вместе съездить к тому нашему месту. Не проползти, а во весь рост пройти те двести метров. И каждый Наш день мы, глядя друг на друга, думали об этом. Мысленно видели тот путь.
Сколько уж лет мы с Аннушкой живем, а ведь еще ни разу в Наш день не расставались. А тут накануне зашел Николай Степаныч: “Пойдем со мной в школу”, – говорит. Пойдем, и все. Дети, мол, совсем без царя в голове стали. Раньше в школе военное дело было. Так Николай Степаныч у них чуть не каждое занятие в урок мужества превращал. Начнет с боевых свойств современного автомата Калашникова, разберет, соберет, а потом вспомнит, какие автоматы в войну были, да как ими пользовались. Случай-другой расскажет. Тут и урок подходит к концу. Потом Степаныча сократили...
Что? Как мы с ним познакомились? Да просто в конце войны в одной роте оказались. С тех пор и подружились. Ну, так вот. “Долго, – говорит Николай Степаныч, – я в своей школе не был. А тут зашел – просто так зашел. Захотелось старику в классе побывать, где столько лет уроки проводил, за партой посидеть”. И что Вы думаете? Сел он за третью парту во втором ряду – там, бывало, сидел Борька, сын нашего ротного. Он сейчас, между прочим, военное училище в Кургане заканчивает. Сел Николай Степаныч за парту, и глазам своим не поверил – прямо перед ним вот такая свастика нарисована. Да старательно так выведена. А под ней какие-то слова по-немецки написаны... Лучше бы уж похабщину какую написали, ей Богу! В его классе, где он столько говорил о войне с фашистами – и свастика!.. В голове у Степаныча это никак уложиться не могло. Он у директора побывал, обо всем договорился. От директора, по горячим следам, значит, –

к нам. “Пойдем, – твердил, – пойдем со мной! Надо с детьми поговорить, не справлюсь я один. Боюсь, – сорвусь, накричу, а будут возражать, так и врезать могу кому-нибудь, не посмотрю, что дети...” И к Аннушке: “Отпустишь Данилыча-то?..”
В школе нас развели по разным классам. Не знаю, как там сложилось у моего товарища, ушел я, не дождался его. Одно понял: лучше бы мне не ходить в школу... Крепко, надолго настроение себе испортил – не слушают, а я ничего сделать не могу. Что ни скажу – никакого уважения! Вслух не говорят, а я слышу: “Ну и что? Ну и что? Подумаешь!” Вдруг пришло на ум: “А мне ли их осуждать? Что им наша война! Она для них – далекое прошлое. У них уже свои войны – у кого брат, а у кого и отец в Афгане побывали, а то и в Чечне. А у кого-то и не вернулись оттуда”. Да и все бы мои стариковские обиды перетерпелись, перетерлись, все бы смог объяснить и понять. Но того, что Аннушку одну оставил в Наш день, бросил!.. Первый раз за столько лет!
Поднимаюсь по лестнице, едва попадаю ключом в замочную скважину. Здесь она. Дома. Почему не встречает? Прохожу в комнату, куда-то кладу звякнувший пакет и вижу: лежит моя Анна Владимировна на диване. Лежит на правом боку, замерла, будто на мину наступила. Шелохнуться боится. Смотрит на меня... И я понимаю, что опаздываю, опаздываю. Не подхожу к ней. Пятясь, выхожу на лестничную площадку, стучу к соседям – у них есть телефон. Снова стучу – звонить не могу. Нельзя. Звуком лишним боюсь Аннушку потревожить, а звонок у соседей резкий, громкий. Наконец, мне открывают. Вера Николаевна смотрит на меня, все понимает, и только одно спрашивает: “Звонить?” Я  киваю, и обратно. Аннушка глазами следит, как я открываю шкаф, достаю заранее приготовленный халатик, полотенце, кладу в пакет новые тапочки.
Беру стул и сажусь рядом. Убираю седую прядку с виска. Кладу свою руку поверх ее обеих рук, сомкнутых там, где сходятся полы халата. А руки чуть теплые. Я вдруг думаю, что ее, наверно, знобит. Достаю покрывало, накрываю ее по самые плечи. А она все смотрит. Ну не надо, прошу тебя! Убираю из уголков ее глаз выкатившиеся слезы.
Входит врач, за ним санитары. Быстро что-то они приехали. Просят меня встать. Загораживают от меня Аннушку. Что-то с ней делают, о чем-то между собой говорят. Кладут на носилки.
Не помню, как я оказался в машине рядом с ней. Что говорил врачу. Выла сирена. Мы мчались по городу, а мне хотелось, чтобы машина двигалась еще быстрее. Я сидел в машине рядом с Аннушкой и не мог ничего поделать. Мог только ждать. Пытаться передать ей частицу своих сил. Она смотрит на меня, и я понимаю, о чем думает, что чувствует.
Но эти вечные пробки на дорогах! На перекрестке мы застряли. Водитель нашей “скорой” поздно сообразил, что можно было объехать, свернуть в переулок. Едва он успел проскочить под носом у джипа в просвет между машинами, как сзади нас подперли другие машины. Встали намертво, даже наша мигалка не помогала... А впереди крутануло троллейбус – у него слетели штанги. Он еще зацепил “девятку”, и ее тоже развернуло В общем, дорогу полностью перекрыли... И “гаишники” еле двигались со своими рулетками...
Вижу в памяти все происходившее, как в замедленном кино. Тогда я не успел ничего понять и ни о чем подумать. Помню, как из кабины джипа, который