Виктор ВАЙНЕРМАН

ПРИЕХАЛИ

Мы с Данилычем в купе уже третьи сутки. Люди входят и выходят, а мы все едем и едем. Читать давно надоело – все бока отлежал. Скучно. Одно развлечение – смена попутчиков, быстрая суета проводов и встреч, знакомства. И снова каждый сам по себе. То и дело спускаюсь с верхней полки, стою в коридоре. Изучаю расписание – когда следующая станция. Выйти бы на перрон, размять ноги.
Данилыч все сидит у окна. Ночью погасят свет, ляжет. Утром спозаранок он снова на том же месте. Сидит, смотрит. Молчит все время. Сегодня в обед я не выдержал. “Извините, – говорю, – Иван Данилыч, не хотите ли партию в шахматы?” Он кротко так посмотрел на меня – мне показалось, даже как-то виновато. Согласился. К вечеру я, как проигравший, сходил к проводнику за чаем. Давно стемнело. Пассажиры в соседних купе спали. Поезд, деловито покачиваясь и перестукивая, летел к пункту назначения. Мы сидели вдвоем, напротив друг друга. За окном ничего не видно, кроме огней пролетающих мимо со свистом встречных поездов. Спать совсем не хотелось. Я стал расспрашивать Данилыча – откуда, мол, да куда едет. А он возьми да и расскажи историю, от которой мне до сих пор не по себе. Будто оказался в чем-то виноват перед ним. Хотелось бы помочь, поддержать. Но к такому с жалостью и поддержкой лучше не подступаться. Вот и осталась на сердце неясная тревога, и никак мне от нее не избавиться... “Я знаю, никакой моей вины”, – снова и снова твержу строки А.Твардовского. И снова и снова, как эхо: “Но все же, все же, все же...”
– ...Старшеклассники, – рассказывал Иван Данилыч, – слушали вполуха, толкались, перешептывались, посмеивались. И даже глаза не прятали. Смотрели исподлобья, зло и вызывающе.
Раньше, при советской власти, на встречи с ветеранами Великой Отечественной они приходили совсем иными. К старшим классам успевали узнать историю своей страны и научиться уважительному к ней отношению. Они уже знали, что боевые награды не выдаются к датам, по случаю праздников. А если в их семьях были свои ветераны, то порой на встречах даже и сидели как завороженные. В ту пору я всегда волновался перед выступлениями. Чувствовал ответственность. Знал: от того, что, и как я расскажу, может зависеть их дальнейшая жизнь. Иногда хотелось стать перед ними на вытяжку. Дети ведь совсем! Прям, как мы в сорок первом... Кто знает, что предстоит пережить этому поколению?.. Даже в шестидесятые, спустя двадцать лет после Победы, каждый раз на встречах со школьниками мне казалось, что передо мной мои вчерашние сверстники, что смотрят они на меня, как на своего отличившегося товарища. И от этого мне хотелось распрямиться еще больше, хотя я и так, как видите, не маленького роста. Хотелось, чтобы мои награды воспринимались, как будто ими награжден не только я, но все, кто не дожил.
А тут... Я к ним всей душой, готов всем поделиться, жалею их, а они... Стоял перед школьниками и чувствовал, что не могу пробиться, достучаться до них. То ли мы своих детей после войны забаловали до такой степени, что они черствыми выросли, и теперь внуков

наших такими же растят, то ли это я уже не в силе – постарел совсем, – с подростками справиться не могу... Хотя внешне почти ничего не изменилось. Они – те же дети, такие же, как прежде. Да и на меня посмотришь со стороны – по-прежнему видно: фронтовик. Хотя... я ведь все понимаю. У них теперь компьютеры да Интернет, да деньги на уме, а я, как был на войне, так там и остался...
Слышу, как дети шепчутся, и грешная мыслишка закрадывается. Неловко становится мне. Словно хвастаться к ним пришел... Растерялся. Первый раз со мной такое. Не знаю, как себя вести. Что предпринять? Так и не придумал ничего. Рассказал о том, как первый бой принял, как ранение получил. О том, как трудно было мне, филологу по образованию, к оружию привыкать. А потом, когда самое время было рассказать, за что мне медали да ордена достались, стушевался, свернул на сегодняшний день, стал говорить об армии, о призыве, на патетику потянуло. Стал им об ответственности перед страной толковать... Тут они и вовсе загалдели, совсем стесняться перестали. А я вдруг подумал: “Что же учителя-то молчат? Может быть, они не присутствуют? Нет – вон одна, вон другая. Сидят, как будто их не касается...”
Да... И старею, и время изменилось. Ничего не поделаешь. Прежде каждый если не чувствовал, то знал из газет, из кинофильмов, из книг, из радио – и телепередач, что в Отечественную люди сблизились, сплотились. Столько горя, столько смертей!.. И с фронта мы вернулись ого-го какими героями! Освободители!.. Сколько народу пропало в первые же послевоенные годы только потому, что никак остановиться не могли – все воевали. Да и правд о войне оказалось не одна, а несколько. Окопная – одна. О ней шепотом и только своим, – иначе, как мы быстро поняли, головы не сносить. Генеральская – совсем другая. Громкая, публичная... А спустя много лет, уже после развала Союза, во время перестройки, вдруг выяснилось, что и третья есть, и четвертая. Дожили мы до осквернения братских могил. Услышали, будто СССР войну начал против Германии, а не наоборот, и что памятники эсэсовцам ставить надо...
Особенно горько становилось, когда сталкивался по службе с каким-нибудь чинушей. Видит ведь он, кто перед ним, а мытарит тебя, мытарит. Может быть, для того и показывает свою власть, чтобы мы перед ним не заносились, знали свое место. Начинаешь нервничать, а он еще больше выгибается. Ну, словно вошь окопная на гребешке. А у самого, у гада, на морде написано, что он тыловая крыса и войны не нюхал. Бывают же такие гниды...