Владения мэрии призрачны после заката,
броженье умов стало свойственно знатным вассалам,
а летом, по слухам, грядёт передел майората,
как следствие бурных и грязных газетных скандалов.
Над городом ночью курлыкают злющие птицы,
на улицах пусто –
лишь стража, и бродят пророки,

и те, и другие – вещают приезд колесницы,
и те, и другие – охотно болтают о сроке.

В театре уныло.
Актёры сбиваются в стаи
и гонят халтуру. А зрители смотрят газеты,
и шорох страниц, что слюнявые пальцы листают,
намного яснее невнятных и пошлых куплетов,

где слово за словом –
всё дальше и дальше от темы...
На крышке рояля уснула, зевнув, анаконда...
В фойе подрались представители местной богемы
с тремя делегатами от областного бомонда.

И эти, и те –
завершили побоище пьянкой,
буфет содрогался, но пал после пятой попытки
их дружбу украсить, как камень, волшебной огранкой,
путём ритуальных распитий креплёных напитков.

Эпоха чудес.
И согласно сказаниям древних –
ничто не воскреснет из этого серого пепла.
Предместия дремлют. И крепко уснули деревни.
С тех пор, как звезда в тёмном небе внезапно ослепла –
упала на землю.
За следствием будет причина,
тем более – в моде всё те же столичные нравы.

Мальвина – в борделе.
Пошёл на дрова Буратино.

И к вечеру видно,
что оба – по-своему правы.

ПУСТИ, ХОЗЯИН, НА ПОСТОЙ...

...Пусти, хозяин, на постой, мне переждать бы только зиму, ведь всё равно твой дом пустой, да и в других – меня не примут. Я не надолго среди вас, осталась пара слов, всего-то. Два-три аккорда. Две-три ноты – и будет кончен мой рассказ о том, что медленно река течёт в окно из тени сада, когда луна за облака уйдёт, как вечер за ограду, чтобы держать свой путь в поля, где за околицей деревни лежит, сверкающий и древний, из голубого хрусталя однажды выплавленный мир, и он орнаментом искрится, как позолоченный потир, и люди, звери или птицы – узор струится без конца, и, вязью в небо

прорастая, достанет лестница витая до трона вечного Отца...

...И кто-то слушает, как ты с собою шепчешься ночами, на нас глядят из темноты оледенелыми глазами те, кто по следу моему идут и скоро будут рядом, и я не знаю – что им надо, и я не знаю – почему.

...Пусти, хозяин, на постой, всего-то дел – прожить бы зиму, тянуть серебряный настой волшебных трав Ершалаима, а тени ближе и плотней обступят дом, и я увижу – ведут мои дороги ниже – от крепко запертых дверей, от несбывающихся снов, и от уюта теплых комнат, вслед за зимой – опять снегов век, про который и не вспомнят ни те, кто был здесь до меня, ни те, кто явятся за мною, они, укрывшись за стеною, себя возможно сохранят...

Но осень... Осень на пути...
Она с ума сошла однажды...
С холодным ветром улетит обрывок вольницы бумажной,
где я не многое и смог – арендовать себе квартиру

в углу
сверкающего мира

на необычно
малый срок...

ИСТОПНИК

На площадях говорят о тебе –
вроде ты запил, но я им не верю,
ангел сыграл на картонной трубе
и в кочегарку захлопнулись двери.
Время посева – в гудящую печь
бросить угля семь лопат или восемь,
лязгнуть заслонкой.
Курнуть, да и лечь,
вновь померещится – прошлая осень
стала весной, отменив холода,
бродит в зелёных и ярких одеждах...

...Странная сказка в безмолвии льда
с ясным отсутствием всякой надежды.

Здесь у печи – не уют,
но тепло,
там, за стеною – не знают об этом,
иней в окне укрывает стекло,
врёт календарь –
заявляет про лето.
Надо бы выйти сегодня во двор –
хлеб на исходе, на небо хоть глянуть...
Только за дверью – пустой коридор
щерит клыки плотоядно и пьяно,
и никогда никуда не спешит –
смотрит, глаза по-змеиному сузив,
на неизбежность поимки души –
жертвы своих бесконечных иллюзий.