вторая). Здесь автор призвал на помощь свой личный архив, умение передавать лирическое переживание через весь арсенал доступных ей выразительных средств. Приводятся цитаты, документы, стихотворения из привычного глазу классического “столбика” вырываются на свободу, растекаясь в причудливые и ужасающие фигурные образы финки, пистолета, лестницы, решетки, всего того, чем изобилует жизнь “на зоне”. Автор всеми силами практически выворачивает перед читателем содержание быта и атмосферы близкого соседства с колонией. Но это не только повод быть выразителем определенных обстоятельств. Это первый шаг на встречу изобличения духовного закрепощения. Тая Немова – мастер в области создания психологизма в лирике. Ее слово становится близким, реальным. Оно звучит, оживает у вас на глазах, и вы никуда не можете от него деться, потому что “сон души запирает своды, сон души – приговор решенный, кара, каторга и свобода – категории вне решеток!” Воистину ее поэзия – это поэзия зрения, слуха и сердца. Нужно уметь видеть, распознавать детали, особенности речи. На мой взгляд, она просто превращает лирику в громадный эпос, со всеми присущими ему возможностями. Например, как умело она использует пейзажную зарисовку для того, чтобы передать духовное опустошение человека:

Бесприютное серое поле
и ветлы поседевшая прядь.
Счастье – даль, ну а доля от воли,
коль изъять своеволья печать.
<...>
И в бездарности хмурой минуты –
беспардонный намек камыша:
то не поле в дожде бесприютно –
бесприютна пустая душа.

Еще одно умелое решение – использование общего колорита, точных деталей в бытописании и четкого скупого диалога, которые в совокупности рисуют эскиз довольно суровой картины:

Зона встает спозаранку,
хмуро встречает рассвет.
Мать привезла на свиданку
крестик и блок сигарет.
– Мама, не надо стараться,
здесь мне креста не носить,
зона велит не бояться,
зона велит не просить.

В зоне особые меры...
Тихо ответила мать:
– Разве надежду и веру
можно с цепочкой сорвать?
Черные сполохи зоны,
черное пламя в крови
гаснут под вечные звоны
веры, надежды, любви.

Невозможно пересказать тот накал страстей, который порождает вторая часть книги Таи Немовой. Но завершающее ее стихотворение ставит вовсе не точку, а протяженное во времени и пространстве многоточие. Поскольку любое общество дает миру героя своего времени, то и зона на Сахалине породила свое духовное чадо. Оно обращено глазами к небу, но сердцем своим принадлежит еще миру плоти и крови – нет

выхода, кроме покаяния. Кто сможет назвать его по имени, когда у него столько имен? Имярек не может вместить в себя все, чем обладает это дитя:

Я – слабый цветок одуванчик,
я к сильным готов под сапог,
я, – взор у духовно незрячих,
я, – каторжный ветер дорог,
я, – чин, начиненный лукавством,
я, – яблоко с гнилью червей,
я, – пьющий чумное лекарство,
я, – сон, антрацита черней,
я, – мнущий косяк папиросы,
я, – блуд, что красив и речист,
я, – вкрадчивый почерк доноса,
я, – белый, но с пятнами лист,
я, – потная ночь душегуба,
я, – зоны липучий туман,
я, – гордости медные трубы,
я, – ханжества пошлый обман,
я, – почва, впитавшая стоны,
я, – черная лава смолы,
я, – кары вещунья – ворона,
я, – сплетня с коварством стрелы,
я, – черное в белой одежде,
я, – спазм помутневшей души,
я, – нож, оборвавший надежды,
я, – страх и угроза в тиши,
я, – шлюха с продажного ложа,
я, – ломка и спад в забытьё –
прости меня, Господи Боже,
прими покаянье мое!

Как и любая история, эта тоже имеет свое завершение. Свобода – третья часть книги – построена таким образом, что читателю, как и героям повествования, дается возможность вздохнуть, оглянуться, расправить плечи, но... Учиться заново жить, обретать новую, прежде всего, социальную роль. Потому что свобода состоит из множества мелочей, в ней есть природа, живопись, музыка, язык и речь, и многое другое вместо стен и решеток, карандаша и бумаги, шансона и шансонеток, страшного воровского жаргона и заунывных русских народных песен сирот. К этому нужно привыкнуть, приучиться, принять. Иначе – не сложится...

Словно грязный стакан,
мутен сумрачный мир заоконный,
где бесчестье и ложь
все уверенней, злей и лютей,
мы не сплетники, нет,
но жестокие волчьи законы
в этом мире гуманнее
хитрых законов людей.

Громче пой и играй!
Ты сегодня нужнее, чем прежде,
и под песню твою,
что звучала в воде и огне,
мы зажжем в темноте
наш огарок последней надежды
и поднимем стаканы,
и вычистим стекла в окне!

Казалось бы, на этом можно ставить точку. Но в самом начале мы вместе с автором обозначили отправную точку нашей истории – “Высшая мера”, наказание за убийство любви. И вот теперь круг замкнулся, поскольку Тая Немова густой масляной краской