Анна-Нина КОВАЛЕНКО
СТАРАЯ ЦЫГАНКА
Однажды весной, последней весной в Надаровке, в деревню прибыл
цыганский табор. Их мужчины быстренько распрягли лошадей и, отпустив пастись
по огородам, куда-то подевались по своим цыганским делам, а красавицы-цыганки
в сопровождении ребятишек засновали по домам с заученными монологами типа
“позолоти ручку”, и, помню, моя сердобольная мама отпускала их щедро угостив
и одарив... Во двор как-то бочком прошмыгнула Паша Горьян, сделала мне
жест рукой: “Поди сюда”. Я подошла.
– Слушай... Там, за нашим домом, их кибитки... У костра одна старая цыганка,
девчата из нашего класса к ней ходили – здорово гадает! Надо только принести
ей сала, и чеснок можно, и она сказала Надьке Подосинниковой и Тоньке
Ковток всё-всё, и кем будут работать, и когда – замуж, и сколько детей,
и всё...
Мы суетливо зашагали по колючей шоссейке в сторону палаточного городка,
сжимая в руках по куску прошлогоднего сала и чесночной головке... У костра
хлопотала эта “старая цыганка”: то была, скорей, женщина без каких-то
признаков возраста, статная загорелая, с двумя длинными чёрными косами
из-под светлой косынки. Первой подошла к ней Паша. Цыганка взяла сало,
чеснок, положила на чурбан рядом с костром и висящим над ним котелком;
отвела Пашу в сторону и о чём-то с ней поговорила. Затем подошла сама
ко мне, робко протягивающей на ладони свою дань, и по приближении её лицо
как-то осветилось изнутри:
– Деточка... Скажу тебе одно: вернётся на Землю Великая Любовь... И к
тебе придёт... И тогда будет тому семьсот тридцать лет, четыре года и
... месяцев (не расслышала, сколько месяцев)... В войну...
(“Что-о? Семьсот тридца...”)
– А?.. Работа (“Замуж”)... Дети?..
– Милая девочка... Работа, замуж, дети, – всё это не будет иметь никакого
значения. Работа-замуж-дети, – говорю тебе, это совсем не важно. Забери
свои чеснок, сало, – я должна благодарить Делоро* за великую честь видеть
тебя. Иди и помни мои слова: придёт Великая Любовь.
Она замкнула протянутую к ней ладонь, поцеловала мой пропахший чесноком
кулак и пиговаривая своё “Делоро, Делоро...” да что-то ещё по-цыгански,
вернулась ворошить головешки потухающего костра под котелком с цыганским
ужином...
– Что она тебе сказала? – любопытствовала Паша, которую ждали
теперь в жизни два замужества и куча детей. Я мычала: “Да так, ничего
особенного...”– чувствуя себя отныне носителем некоей тайны... Такая странная
была эта старая цыганка! (Я даже имени её не знаю)...
Война... Есть война... Господи, а где твоя Великая Любовь? О Делоро, Делоро,
пожалей ты наш бедный, разбросанный по всему свету народ!..**
г.Нью-Йорк
Рудольф ФУРМАН
в нью-йоркском сабвее
Не могу сказать, что жизнью измотан,
Но и никогда не снимал с нее пенки...
Эта тряска вагонная и дремота
Мне привычны стали в нью-йоркской подземке.
Из Бруклина в Манхеттен, туда и обратно
Совершаю поездки с острова на остров.
Не могу сказать, что всегда приятно,
Но и не встречал средь попутчиков монстров.
Публика обычная – всех рас и наций,
Познавшая по человеческому достоинству голод,
Выброшенная волнами всех эмиграций
В этот необыкновенный город.
Кто с работы, кто на работу,
Куда-то, зачем-то, есть и без цели...
Каждый нашел здесь свою свободу.
Написать бы о каждом из них бестселлер.
Может, и решусь когда-нибудь, созрею,
А пока не проспать бы свою остановку.
То ли усталость одолевает, то ли старею...
Следующая – моя... На изготовку!
г.Нью-Йорк
* Господи, Господь (цыг.)
** Ежедневная цыганская молитва (Н.К.)