пытками стать мужчиной. Все закончилось тем, что я испачкал почти новые школьные брюки. Через несколько дней, лишь на третьей попытке все получилось, и в дальнейшем мы, сделав письменные уроки, дружно раздевались и ложились на раздвинутый диван. Тщательно замыв за собой диван, переходили к устным предметам: или история, или литература. Когда бабушка вернулась, мы поняли, что вполне можем обходиться без ее помощи, и стали делать уроки дома у моей девочки.
Наша любовь казалась бесконечной, первой и последней. Даже мама поверила в серьезность чувств, когда, стирая мои трусы, обнаружила на них следы спермы. Мама приняла активное участие в пошиве для моей девушки выпускного платья из белого гипюра, которое при других обстоятельствах могло стать свадебным. Но других обстоятельств не случилось, мы закончили школу, и никогда больше не встречались, или не хотели встречаться, а имя ее подзабылось.
Еще один кадр. Обмывали первую стипендию. Значит, я учился в институте. Напился все тем же ненавистным сухим вином. Как и в четырнадцать лет, все повторилось: диван, рвота и тяжкое похмелье. Мать плакала, то ли из-за меня, то ли из отца. Она уже больше не говорила “пьян да умен”. Во-первых, умерла бабушка, и не от кого стало его защищать, во-вторых, это было уже неправдой. Праздничные застолья превратились в будничные. Отец каждый день пил за ужином, а в выходные – и за завтраком, и за обедом. Мать пила вместе с ним, чтобы ему меньше досталось. Но меньше не получалось. Вместо говоренья умных речей отец стал скандалить. Я заступался за маму, она – за него. Праздничные семейные застолья превратились в ожидание скандала. При всяком удобном случае старался улизнуть из-за стола, а если не удавалось – быстро напивался, как отец.
Я вернулся в родительский дом. Точнее, жена выгнала меня ухаживать за матерью, так как после смерти отца мама здорово сдала. Правда, при этом жена добавила, что надеется больше меня не увидеть. Эту надежду она лелеяла последние двадцать лет, но все как-то не получалось. Я не возражал, но только попросил у нее немного денег на переезд. Денег дала, но предупредила, что в последний раз. Я пожалел, что мало попросил.
В родительской квартире все было по-прежнему: шаг вперед и направо – туалет с ванной, еще шаг вперед и направо – кухня, два шага вперед – следующая комната. И диван, выцветший и постаревший, стоял, так и не замененный за четверть века на новый. Но я был рад его видеть, как и он меня. Диван приветливо заскрипел, когда я уселся на него. Мама мне не обрадовалась, так как скучала по отцу. В редкие минуты просветления она интересовалось, что я тут делаю. Меня, если честно, это не особо расстраивало. Я думал, что, когда она умрет, продам квартиру, куплю домик в деревне и еще останутся деньги, которые позволят мне и дальше не работать. Но она все не умирала. Я заложил в ломбард ее драгоценности, утешая себя тем, что, когда продам квартиру, то все выкуплю. И обязательно приобрету новый диван, потому что старый сломался и перестал раскладываться. К тому же он все больше паршивел и неприлично пах мочой. Мама все не умирала. Я продал отцовские ордена и медали. Если бы он меньше пил, больше было орденов. Можно было бы продать чайный сервиз из кузнецовского фарфора, но его разбил еще отец. Мама очень сокрушалась по этому поводу: сервиз был семейной реликвией.
Наконец, она умерла. В гробу я ее не признал. Где румянец, который украшал ее щеки? И губы зло поджаты. И платья у нее я такого не помню, черное в белый горошек.
– Броненосец. Потемкин. Ты скоро там? – Это Николай с Ниной меня зовут. “Броненосец” – прозвище мое за удачливость. Самые ценные вещи всегда я

нахожу. Особенно везет на деньги – три раза уже находил. А Потемкин – фамилия, наверное, от родителей мне досталась.
– Счас, иду. – Я еще раз посмотрел на диван. Нет, все-таки не мой. Этот поновее будет. Да и расцветочка посветлее. Я поднял сумку с собранным добром и без сожаления полез из мусорной ямы.

ЕСЛИ БЫ Я НЕ РАЗВЕЛСЯ С ЖЕНОЙ...

Если бы я не развелся с женой, я мог никогда и не узнать, что это за “страшилка” такая – “вести неправильный образ жизни”. Теперь же, просыпаясь по утрам, я закуриваю сигарету и запиваю ее крепким кофе. Пепел сыпется мне на одежду, на пол, кофе коричневыми лужицами ложится на скатерть. Вечером, придя с работы, натолкавшись в метро и в автобусе, мне не нужно, путаясь в шнурках ботинок, сначала надеть тапочки, чтобы добежать до туалета. И еще я могу вместо обязательных “первое-второе” выпить водки с пивом, закусив чесноком с хлебом, захмелев, лечь спать, не почистив зубы, потому что мой запах теперь никого не пугает.
Если бы я не развелся с женой, то никогда бы не узнал, что она может доставлять столько радости в постели. Неужели до развода я спал с другой женщиной? Может быть, это оттого, что теперь, когда у нее на меня совсем мало времени, и она, забегая ко мне “на минутку”, чтобы проверить “как у меня тут” и, буквально раздеваясь на ходу, становится загадочной и желанной. Или потому, что у нее перестала “болеть голова, и завтра ей не надо рано вставать”. Или все гораздо проще: я сплю теперь с чужой женой.
Если бы я не развелся с женой, то я не смог бывать у нее в гостях, и никогда не узнал, какая она замечательная хозяйка, жена и мать. Живя с ней, самое вкусное, что я ел, были котлеты, по ..., которые я изредка покупал в соседней “Кулинарии”. Теперь, бывая у нее, я ем незнакомые и очень вкусные блюда, которые виртуозно готовит ее новый муж. Познакомившись с ним поближе, понял, что зря я считал только себя дураком. Показалось, что он мне немного завидует. И даже интересовался, что не мог бы он заехать ко мне в гости, чтобы вот также покурить и попить кофе. Дочка у них получилась на удивление очаровательная. Играя с ней, я забывал, что у меня нет детей. Раньше было “у нас нет детей”, а теперь только у меня.

Если бы я не развелся с женой, у меня бы никогда не появилась такая очаровательная спутница жизни, как Даня. У нее скверный характер, но это искупается ее необыкновенной нежностью и полным пофигизмом к моим дурным привычкам. Но и я ей плачу той же монетой: я не обращаю внимания, что она ест со стола, дерет обои и мягкую мебель и спит у меня на голове. Свои обиды она выражает просто и в доступной форме: писает на мою подушку. Правда, наших отношений не одобряет Шарапов, который считает, что негоже так кошке вести с себя хозяином, и всегда неодобрительно лает, когда Даня забирается ко мне в постель.
Но все обиды и недоразумения забываются, когда теплыми летними вечерами мы выходим на улицу. Я сажусь на лавочку. Даня пристраивается рядом, а Шарапов ложится в ногах. Закуриваю и начинаю рассказывать о своей прошлой жизни, в которой была жена. Шарапов всегда слушает очень внимательно, раскрыв пасть и свесив набок язык. Ему кажется странным и непонятным, что кто-то другой, по кличке “жена”, мог быть в моей жизни. Дане же меня слушать неинтересно, она определенно знает, что было, если бы я не развелся с женой.