Борис РОТЕНФЕЛЬД

НА КАЧЕЛЯХ

Медицинская история

1.

Неясное по жанру это сочинение – то ли рассказ, то ли очерк – наверное, надо было писать – да я так и хотел – по свежим следам, когда все еще было и горячо, и горько. Но я, как водится, закрутился и ничего не сделал. Теперь ушло, остыло, успокоилось и, боюсь, что это заметно. Хотя и такое состояние имеет свои преимущества; не знаю, правда, удалось мне ими воспользоваться или нет.
Что касается чистоты жанра, то, в общем, это трудность относительная; в старые времена разницы между очерком и рассказом почти не было. “Нравы Растеряевой улицы” – это очерки, а “Записки охотника” – это записки, то бишь путевые очерки, а чеховская “Степь” – это “история одной поездки”. В новые времена, при советской власти, которая все переменила, очерк – я понимал это слово как “очертания жизни” – резко ушел от рассказа, стал строго документальным и привязанным к месту и героям, как паспорт; и – перестал или почти перестал, за редким исключением – быть литературно интересен. Я сам в годы газетной службы написал множество таких очерков; и – в старом значении – ни одного.
Теперь о названии. Поначалу, еще будучи как бы внутри этого очерка-рассказа, я назвал его “На краю”; потом подумал, что так будет излишне трагично, однотонно-прямолинейно, да и не очень верно; настроение было разное... И переменил название.
Замечу также, что тема этого сочинения не нова; и в старые, и в новые времена она не раз присутствовала, а то и была главной не только в очерках и рассказах, но в повестях и даже романах; но все это шло (и идет) вовсе не от литературных, а от житейских, человеческих надобностей.
В продолжение еще скажу, что, хотя тема и не нова, у каждого автора она выглядит по-разному. Опять же не из литературных ухищрений, а оттого, что у каждого боль – своя. И кажется она самой-самой... Но каждый переносит ее по-своему. Как нет одинаковых людей, так нет и одинаковой боли. Сентенция банальная, но верная. Вообще с годами я заметил, что банальные сентенции чаще всего оказываются и верными. Хотя и очень просты.
По ходу дела, по ходу рассказа банальные сентенции будут возникать снова и снова. Ничего не поделаешь, человек я банальный, то бишь обыкновенный. И ничего в том плохого не вижу, хотя жена временами шумит и безуспешно требует необыкновенности – каковая, по ее мнению, присутствует почти у всех наших знакомых...
Но приступаю.

2.

Все вышло случайно, как обычно и бывает. Говорят, Бог уберег. Не знаю. Может, действительно Бог уберег, а, может, я просто испугался, хотя никому об этом не говорил. А что говорить – словами не обозначишь, в воздухе носится... Один знакомый умер – прямо на ступеньках театра – шел на премьеру, и вот... Только что смеялся, рассказывал анекдот – он был веселый, неунывающий человек – и вдруг, не досказав

анекдота, оседать начал... Но он был, правда, в годах. Хотя какое это имеет значение. Другой, молодой, тридцатилетний, и сам врач, вдруг почувствовал себя плохо: прямо на работе, на дежурстве, стал задыхаться, рвать воротник, – и ничего не успели, не смогли помочь, хотя кругом врачи и все медикаменты... Еще что-то было, с кем-то из знакомых, точно я не помнил, все как-то в одночасье, в полмесяца, и тоскливое ощущение копилось, копилось... Такие случаи, конечно, и раньше бывали, печалили, разумеется, но как-то на себя не примеривались, не переносились, ни про что такое не думалось, а тут начало думаться...
И я потихоньку, ничего дома не объявляя – а чего было объявлять – пошел в больницу, благо был знакомый главврач, выручавший меня прежде от настигавшего вдруг зловредного радикулита. Ничего у меня не болело, даже зубы – тоже дело противное, никаких дурных предчувствий, в общем, не было – полежу, думал, передохну от суеты, и заодно поглядят, все ли там у меня в порядке...
Главврач, Георгий Хачатурович Циов – он был осетин, каким-то образом залетевший в наши края – выписал направление; утром, собравши свои вещички, как на отсидку, я явился в приемный покой.
Привычное слов “покой”, на которое я раньше не обращал внимания, на этот раз мне не понравилось. Не понравился, хотя и поначалу и развеселил, также привычный вопрос молоденькой медсестры, заполнявшей анкету: “Кому из родных можно сообщать о вашем здоровье, телефон?” Отвеселившись, однако, я подумал, что веселого тут мало, есть некий намек на могущие возникнуть обстоятельства... Хотя, опять же, никакого намека, конечно, не было – просто родственники больных часто звонили по телефону и спрашивали, как и что, обычное дело; но мне уже чудилось... К счастью, это было мимолетное облачко, вскоре исчезнувшее, растаявшее.
Неделя прошла обыкновенно – как и раньше бывало: кардиограмма – это сразу, потом анализы, УЗС на пустой желудок, рентген таким же образом, ну, давление каждый день меряли – оно у меня всегда пониженное. Лекарств – никаких, одна круглая красная таблеточка: “для общего тонуса”, – сказала Вера Анатольевна, мой врач, которая мне очень понравилась: неторопливая, спокойная, улыбчивая. Когда лежал на этом УЗС, облепленный разными проводками, слышал, как завкабинетом диктовал записывающей медсестре показания с дисплея; мелькнули слова “множественные”, “патология” и еще какие-то, уже неведомые. Поднявшись и одеваясь, я спросил, что там у меня, и получил стандартный ответ: “Врач вам скажет”. Ну, скажет, так скажет, я и не обеспокоился, хотя и спросил Веру Анатольевну, что там такого нашли.“Еще нет полной картины”, – сказала она.

Скачать полный текст в формате RTF