вот-вот надломится. Но прилетят первые птицы, выглянет робкий луч солнца по весне, и выстрелит она вверх, превратится в салют, а после – зацветёт, заговорит. Спишь, брат! Юрий Беликов потом напишет:

Учитель! Уже отросли те ветви ивы,
которые ты срезал под удилища,
уже обнажила красные дёсна река...
Снасти готовы, Учитель. Иди и буди леща.
Один ведь бреду по берегу – ни Учителя, ни ученика.
.....................................................................................
Рыбы подыхают на берегу реки –
они раздувают жабры, как розы.
На берегу реки не умрут рыбаки –
без берега подыхают, но смысл последней просьбы
пыльного, берестяного, русского мужика,
коего зона не съела, а тихо больница списала, –
по батарее холодный стук – истошней сигнала
нет! – чтобы баба снизу вынырнула, легка,
и не заговорила, видя, как очи меркнут,
а загородила, рыбонька, зеркала...
И когда баба снизу окажется сверху,
Небо войдёт под ногти: “Вот и вся жизнь прошла!”
Так умереть, Учитель...

...и разыграть ничью...

Любил он тебя, прислушивался. Дождь накрапывает, стягивает резервы. Что ж, Владимир, снимок на память – сентябрь и мы. А двигатель уже холодный, на капоте лист берёзовый распластался, как утопленник. Свежо ехать будет, до костей прошибёт осень. Мужики, ориентир ясен: могилка вон у того деревца. Прощай. Всё будет хорошо.

Три реки сплетаются в один узел, вымывают берега, питают их влагой. Молчит город Чусовой, вспоминает, взвешивает все “за” и “против”. Ополосни лицо, дружище, остудись. Утро вечера мудренее. Сколько написано, а дна не видать. Плещется волна, уносит течением наши мысли и тени. Лучше ли синица в руке, чем журавль в небе? Не ведаем. Два человека, связанные одной землёй, коронованные дымом, венчанные племенем батьки-Ермака, как вам дышалось в узле трёх рек да среза платформ в районе Такманаев? Тишина. Значит, надёжно, по-нашему.
Я не биограф и не литературовед; просто магистраль – штука интересная, занесёт так, что мало не покажется. Стеклоочистители работают справно, салон автомобиля прокурен, а из динамиков раздаётся голос убиенного Серёги Нохрина: “...на Ивановской горке крестили меня...” И вдруг мне подумалось: пожалуй, спит та незадачливая дворняга, которая чуть было не очутилась под колёсами моей “девятки”, посапывает, уделав не одну кость; что ей снится – мокрый асфальт, тот холёный дядька из джипа “TOYOTA Land Cruiser 100” или тёплая промасленная рука хозяина-путейца?
Что ж, на том и остановимся...
Указатель – “Пермь, 130 км”.

г. Пермь, декабрь, 2003 года

Николай РУБЦОВ

ШУМИТ КАТУНЬ

В.Астафьеву

...Как я подолгу слушал этот шум,
Когда во мгле горел закатный пламень!
Лицом к реке садился я на камень
И все глядел, задумчив и угрюм,

Как мимо башен, идолов, гробниц
Катунь неслась широкою лавиной,
И кто-то древней клинописью птиц
Записывал напев ее былинный...

Катунь, Катунь – свирепая река!
Поет она таинственные мифы
О том, как шли воинственные скифы, –
Они топтали эти берега!

И Чингис-хана сумрачная тень
Над целым миром солнце затмевала,
И черный дым летел за перевалы
К стоянкам светлых русских деревень...

Все поглотил столетний темный зев!
И все в просторе сказочно-огнистом
Бежит Катунь с рыданием и свистом –
Она не может успокоить гнев!

В горах погаснет солнечный июнь,
Заснут во мгле печальные аилы,
Молчат цветы, безмолвствуют могилы,
И только слышно, как шумит Катунь...

1966