могутных сосен, лениво покачивающихся, больше для виду, – не обидеть бы ветер, не разочаровать идущих. Деревянные постройки охраняют покой холма, берегут земляков от разных напастей своими вечерними огнями, едким дымом берёзовым да в урожайные года – картофелем с ботвой, что выше забора. Улица Партизанская. Глуши двигатель, водитель. Кстати, я не один в салоне. Просто мы молчали, и каждый о своём. Выходим.
Небольшой домик, заново сколоченный забор, широкий тротуар, выполненный из деревянных настилов, вместо грядок мелкая отходящая трава. Убрано, ухоженно. Станешь спиной к дороге – город как на ладони, игрушечный. Ветер понемногу стихает, небо чуть успокоилось, дождь присмирило. Хорошо дышится, чёрт возьми! А может быть по “сто пятьдесят”? Всё-таки жил тут Виктор Петрович. Да, да, тот самый. Астафьев из Овсянки. Не одну колодку вагонную, не один костыль железнодорожный перетаскал на руках своих, не одну охапку дров сжёг в печи, не одну перину измял с женой своей. Что ж, постоим на крыльце.
Из-за калитки неслышно появляется старик в допотопном пиджачке, на голове серая кепка. Весь сморщенный, будто волной прибило, но в глазах искорки. Старик-татарин.
– Здрасьте. Чьих будете? – прищурившись, спрашивает он.
– Здрасьте, своих, – отвечаем. И разговор пошёл, настроилось русло да подхватило лодку, понесло течением.
Старик оказался соседом. Вместе они работали, вместе хозяйничали, рыбалкой забавлялись. Жили, значит, через дорогу, бывало и гостились.
Надобно заметить, что не так давно дом получил статус музея, и директором стал Володя Маслянка. Естественно, чусовлянин со стажем. Приветливая улыбка, чуть склонённая вперёд голова, глубокий внимательный взгляд и вечный спутник – фотоаппарат, словно боится пропустить нечто важное, главное. Володя “убирает” дом с охранной сигнализации, отпирает замок, дверь тихо скрипит, и мы оказываемся внутри. Малость осмотревшись, начинаю различать: стол, рукомойник, пара табуретов, кожаный диванчик, кой-какая утварь, простецкие покрывала, фотографии, занавески, половики, детские игрушки. А где же рабочее место, бумаги там, чернила?
– Здрасьте-пожалуйста, – слышу за спиной астафьевский голос.
Я оборачиваюсь. В углу на кожаном диванчике, подле окна, скрестив на груди руки, сидит Виктор Петрович и усмехается, а в голове моей навязчиво крутится: “...рабочее место, бумаги там, чернила...” Астафьев широко разводит руками и как бы показывает в окно. Я повторяю взглядом его движение, но вижу сквозь пыльное стекло часть дороги, кусок неба и пульсирующую ленту воздуха. Да нет же, нет, я вижу только дорогу, только небо и воздух. Понял, конечно, всё понял – одно целое, неделимое; лишь узреть надо, почувствовать позвоночником, затылком своим, пустить внутрь да не напугать.
– Здрасьте-пожалуйста, – говорю себе. Поворачиваюсь в сторону Виктора Петровича и... пустота, только диванчик кожаный да пара фотографий на стене. Еле заметно покачивается занавеска...
Домик небольшой, приземистый, по нынешним меркам – совсем ничего. Однако сколько судеб, характеров, событий впитали в себя эти половицы, стены,

двери; какие бои тут пехотные вершились; какие реки да озёра таёжные плескались? На заборе притулилась ворона, недоверчиво оглядываясь по сторонам. Карр-карр...
Наступает время прощаться со стариком-татарином. Он улыбается, жмёт руку.
– Ну, бывайте. Если что, милости просим, – пожёвывая губами, говорит.
– Здоровья Вам... дай, Бог...
Автомобиль нехотя трогается с места. Мы молчим. Дорога манит ещё выше, к соснам, к тучам, и нет указателей, знаков, что бы прочитать название места, района, части города. Впрочем, не надо, итак ясно – это “Красный посёлок”.

Вихри враждебные веют над нами...
Эх, тачанка-ростовчанка...

Или глины полным полнёшенько?
Не знаю, не знаю. “Красным посёлком” окрестили ещё и кладбище, с годами разросшееся, окрепшее. Пришлого народу было мало, поскольку рабочий день, к тому же и середина недели, а в такое время “город мёртвых” не любит суеты. С левой стороны шумит лиственный лес. Это – старая часть, а по правую руку тянется пустырь, усыпанный, как парусным флотом, могилами. Там и сям выглядывает мелкий кустарник, перешёптывается высокая трава, местами проскакивают берёзы да рябины. Небольшие кучки мусора из старых венков, жестяных банок и газетно-целлофанового старья говорят о посещаемости и востребованности кладбища, этакая своеобразная статистика жизни. Над головами кружат птицы.
Мы долго ищем могилу. Спотыкаемся, уходим вглубь и опять возвращаемся. Столики, скамейки, облупившиеся оградки. Через минут десять находим то, что искали – надгробье с надписью: “Вилорий Глухов”.
Спишь, брат. Давно спишь. И позади, там, за тридевять земель, остались тобою неоконченный литинститут, искромётные статьи в местной газете, ночные споры, утренние наставления молодняку. Давно спишь, брат. Что случилось с “общагой” твоей, кто занимает угол, какими ветрами крутит написанные строки, подбрасывает на поворотах? Вот идёшь по длинному коридору, смолишь табачок; вот бригада работяг глушит “горькую”, шумно закусывает, перегара на неделю; вот незаконченный абзац, долгий взгляд в потолок, рассыпавшийся чай на подоконнике. Русский характер. Создали мы себе образ, былин настругали – не отвертишься, и не в том дело, кому отвечать, брат. Не ужи скользкие на сковороде: чумазые, с обветренными лицами, кулаки сбитые, рубахи в репье – нате-ка, выкусите. Стоим на обеих, тяжко камням, однако, попробуй сломать или переплавить. То-то... Знаешь, в городе есть мукомольный комбинат или конторка, хлеб ещё печёт – пшеничный, ржаной: бродячие собаки любили его. С ладони кормил ты их, словно знал, что некому будет потом. За месяц до смерти, за минуту до отбоя надо было успеть... накормить. Есть такая профессия – поделиться... Другие мы, другие. Шутим, да на церковь оглядываемся. Знал, брат. И это, конечно, знал. Больничная койка превратилась в снежное поле – ни конца, ни края, разухабилось небо на востоке, подвывает, будто предупреждает о чём. Догорела звезда: ау-у-у!... Полон дом волхвов, а не с кем поговорить. Склонилась берёза над чьей-то могилой, дугой выгнулась,