через вторые и третьи пересказы, а въяве, звенящую пустоту своей и национальной утраты? Я не знаю. Но зал встал и минуту стоял молча. Было слышно, как шелестят годы, проведенные Виктором Петровичем на чусовской земле.

Летом 1992-го года по командировке журнала “Юность” я ехал к нему в Красноярск. За три дня поездного затворничества подружился с соседом по купе, моим ровесником, чеченцем Бесланом. В знак дружбы тот по прибытию вручил бутылку коньяка. Вот с этим-то коньяком я и нагрянул в Овсянку. Дабы разговор наш приобрёл не только воспоминательные чусовские подробности, но и оттенок личностной событийности, приврал Астафьеву, что именно сегодня у меня день рождения и, мол, по этому случаю я и прихватил заветную фляжечку. Вообще-то против истины ваш покорный слуга грешил не сильно, поелику день рождения у меня был два дня назад.
– Открывай, – повелел Виктор Петрович.
И вот тут я опростоволосился – не то сказалось волнение, с которым я, беседуя со своим легендарным земляком, поначалу заметно не справлялся, не то и впрямь попалась какая-то въедливая пробка, но, как я ни пыжился, а свинтить её было выше моих сил. Даже – ножом перекусить перемычки. Астафьев долго выносить это бесстыдство не мог – отобрал у меня нож, водрузил на нос очки, и – раз-два! – размашистым движением бывалого человека “срубил” коньяку папаху.
Чокнулись. Виктор Петрович принял “удар” первым. Поднимая стопку, я молвил без всякой параллельной мысли:
– Коньяк мне чеченец в поезде подарил!..
Астафьев на секунду осекся, задержал коньячный обжог в горле, потом проглотил, прислушался и явил облегчённо-веское:
– Хороший коньяк!..
Я привёз тогда из Овсянки в Пермь пять кассет с раскованной и сочной астафьевской речью. По первости, когда ещё были свежи впечатления от встречи, прослушивал эти кассеты с друзьями – стихийная устная речь Виктора Петровича свободно соперничала с продуманными потугами телевизионных заправил смехотворного жанра.

Впрочем, тут даже и сравнивать нечего. Я видел это по улыбкам друзей. Намеренно не привожу куски из этих записей сейчас, потому что это неминуемо повлечёт самоцитаты из опубликованного в “Юности” повествования “Столбовой переселенец (легенды об Астафьеве)”. Полагаюсь на память, удерживающую необходимое.
Заговорили о Горбачёве и Ельцине.

– Великий политик, а превратился в фигляра, – касаясь первого имени, сокрушённо заметил Виктор Петрович. По поводу второго – коротко:
– Да и этот...
Дальше следовал звонкий плевок в умывальник.
(Напомню, что на дворе стоял 1992 год).
...Пошли бродить вдоль берега Енисея. Астафьева увидала собачушка. Точнее, они одновременно увидали друг друга. Собачушка приветливо завиляла хвостом.
– Ну что, курва, – выдал грубоватую ласку Виктор Петрович. – Подрубала, да? Пить захотелось? Кость дашь или супу – проводит, куда угодно. Хлеба дашь – до угла дойдет...
Заговорили о поэзии.
– Пастернак, Мандельштам, Бродский? – переспросил Астафьев. – Красиво, но кровь не греет. Другое дело – Кольцов, Есенин, Павел Васильев...
Про роман свой “Прокляты и убиты”, над которым тогда работал, сказал:
– Он не понравится никому, особенно – ветеранам. Своя война им не интересна, страшна, а та, какую им навязали и придумали, о ней они будут рассказывать с упоением!..
Всё, как предрёк в 92-м году, так оно и случилось в 2001-м: нападки со стороны слюнообильных поклонников “придуманной” войны, да и завистливое клацанье вчерашних заединщиков, вдруг обросших ложной целомудренностью. Не многовато ли для астафьевской, пусть широкой и глубокой, но всё-таки одной, всё-таки одинокой, а, кроме того, неповторимой души?
– Засвербит, конечно, как вспомнишь, – трёт лохматую бровь пермский друг Виктора Петровича, прозаик Роберт Белов, ездивший в Красноярск на похороны. – По ёмкости потери – это ведь как мать хоронить: больше у тебя прикрытия нету. Видимо, Виктору надо было умереть, чтобы и большинству внушилось, что он был великим писателем: так уж мы, русские, устроены, что больше всего на свете любим близких и родимых упокойников, а в России нынче не читают и величайших гомеров-шекспиров, полагая, что они – давно удревлевшие мудрилы, а мы-то с вами – крутые умники, призванные жить в расцветшем авангарде-андерграунде. Литературные дамочки из полу-недосвета и сейчас поди фыркают, когда им напоминают про “этого вашего крестьянина”...
...Он вызвался провожать меня до электрички. Когда тронулись вагоны, я в последний раз, как ныне осознаю, увидел его вживую – Виктор Петрович стоял на перроне и махал мне рукой. В памяти сердца пробежало что-то знакомое: так всегда выходила бабушка провожать меня за ворота на той самой улице Нагорной, где когда-то жил и он.
Скоро исполнится три года, как в России нет Астафьева. И некому проводить нас до станции.

г. Пермь