Странно, переходя из зала в зал, ощущать, как за тобой наблюдает портрет Виктора Петровича, при жизни – одним взглядом, после 29-го ноября 2001-го года – по-другому (ещё Ахматова замечала, что портреты и фотографии после смерти тех, кто на них запечатлён, смотрят совсем иначе)...
Этот портрет писан с натуры художником Павлом Шардаковым, раньше – пермским, теперь – волгоградским. Работал он прямо здесь, во время приезда писателя сюда в 1986-м году. Астафьев позировал (нет, сей глагол к нему явно не подходит – общался с Постниковым) неподалеку от часовни Ермака, которую видно на заднем плане, на берегу речки Архиповки, где когда-то Виктор Петрович лавливал хариусов. Мне нравится этот портрет – без глянца, неподсахаренный, не былинный, чем всё-таки грешили некоторые астафьевские рисовальщики, с косящим глазом, словно видящим одновременно светлую и тёмную стороны бытия. В очередной свой визит на чусовскую землю, глянув на шардаковский этюд, Астафьев со свойственной ему самоиронией протянул:
– Да-а-а, художник не польстил!..
А мне приходят на память последние слова писателя, быть может, продуманные ранее, даже до его болезни, но произнесенные в час близящегося расставания, а теперь ставшие эпитафией на его надгробье:
– Я пришёл в мир родной и добрый, а ухожу из мира чужого и злого. Мне нечего сказать вам на прощанье!

Сейчас вспоминаю, как застала меня весть о его кончине. У меня гостили вечно мятежный прозаик Борис Черных из Благовещенска и киевлянин Дмитро Стус, сын великого украинского поэта Василя Стуса, погибшего в чусовской политзоне. В этот день мы должны были ехать в Чусовой на 20-летие того самого постниковского музея. Я вёл вечер и, разумеется, главные слова приберёг для Виктора Петровича как одного из самых мощных выходцев из уральской дрожжевой среды.
Утром мама сказала:
– Сообщили по радио: умер Астафьев...
Позвонили из “Трибуны” – нужен отклик. Дмитро сел за клавиатуру моего компьютера, а мы с Черныхом, подбирая плохо слушающиеся слова, стали надиктовывать... И я, и Черных лично знали Виктора Петровича. Потом Борис, покачав головой, скажет:
– Я думал, что он всё-таки выкарабкается: поживет ещё лет пяток...
Теперь, когда подошла годовщина со дня его ухода, во мне всё больше крепнет мысль о том, что, как это ни тянет на печальный парадокс, но Астафьев, наверное, не мог больше жить. То же самое, мне кажется, случилось и с Львом Толстым, а позднее – с Блоком, когда они стали ощущать удушающее наступление воздуха иного времени. Быть может, Астафьев чувствовал приближение того самого газа, каким были отравлены заложники мюзикла “Норд-ост”? Э т о г о он уже не мог перенести. Душа его, с трудом переступившая в ХХ1 век, ещё впустила в себя горящую и захлебывающуюся подлодку “Курск”, в ней, в душе, 11 сентября 2001-го ещё осели развалины американских небоскрёбов...
У Солженицына есть труд – “Россия в обвале”. Вот вам и страшная прикладная материализация – сход ледника в Северной Осетии, анти-Везувий, скосивший столько жизней!.. Далее – почти такой же по количе

ству жертв и смертному холоду, запечатленному в названии, “Норд-ост” (северо-восток). Существует предел наполнения души стрессами.
Астафьев с его почти сиротскими детством и отрочеством, контузией на Великой Отечественной (он говорил, что голова у него болит “постоянной, ровной болью”), с послевоенной мытарственной молодостью, с его высокой попыткой через “Стародуб”, “Звездопад”, “Пастуха и Пастушку”, “Царь-рыбу” и Последний поклон” восхититься красой бытия, мироукладом и поведением русского человека, и – в уже зрелые годы – тягостным разочарованием в размывании, осквернении этой красы и этого мироуклада, что выразилось и в “Печальном детективе”, и в “Людочке”, а особенно в панорамном романе “Прокляты и убиты”, так вот, разве в силах он был длить своё разочарование, наблюдая, как рушится то, что восхищало, позволяло надеяться и отталкиваться шестом творчества от берега новых сюжетов?! Трагедия, которую ещё предстоит осмыслить. Вот только, судя по всему, это осмысление нужно немногим...
Прислушаемся к строкам письма, присланного мне в Пермь из Пскова критиком Валентином Курбатовым, близким Астафьеву человеком: “Теперь это становится всё очевиднее за шумом ненадёжной, истончившейся до газетного листа реальности, где даже и трагедии проходят как будто по ведомству политики и теленовостей, как часть “культурного процесса”. Мы медленно теряем из виду жизнь, плоть этой жизни, её Господню полноту, её мужичью и бабью природную сущность. А с нею и то, что держало и делало великой нашу литературу – её земную и небесную силу, её страшную подлинность и всечеловечность.
После ухода Виктора Петровича Астафьева и, невдалеке от него, его дорогого товарища Евгения Ивановича Носова это стало до боли, до рези в глазах ясно. Они жили в России, на земле, в домашней, теплой, кровной, кровяной реальности, где всё было вековое, родное, наше, дедовское. А мы – в “цивилизованном пространстве”, в культуре, “Европейском союзе”, в ненадёжном воздухе дня. Одного дня – без старинного вчера и спокойного завтра.
Они писали “материнскую утробу” жизни, её землю, воду, её птиц, её человека, родного этой земле, воде, деревьям и птицам, и другим людям. А мы пишем литературу. Прекрасную, чудесно умную (тут можно вписать десяток и побольше замечательно достойных имен), но – литературу.
И при них мы это всегда чувствовали. Кто стеснительно, кто самоуверенно до снисхождения, но всегда чувствовали – тут плоть, а тут – только слово. Они были участники жизни и авторы её, мы – только свидетели.
Литература (даже и деревенская), кажется, окончательно переехала в город. Дал бы Бог всё-таки не навсегда, чтобы мы привились к ним, дорогим земным нашим ушедшим и потянули оставленную ими, завещанную нам жизнь дальше...”.
...Первое, что я сказал, выйдя 30 ноября 2001-го года на сцену Дворца культуры металлургов в день празднования 20-летия постниковского Музея истории реки Чусовой:
– Вчера в Красноярске скончался великий писатель Виктор Петрович Астафьев... Прошу почтить его память минутой молчания.
Осознал ли в тот миг или нет этот город, давший разбег его творчеству и ещё помнивший писателя не