* * *

Мафусаил прекращает петь
слишком юным, чтоб умереть.
Десять коров идут по песку.
Ветер гладит руками медь.
И горы дрожат,
как стадо ягнят,
когда он подходит к ним.
Стая птиц, летящих на юг,
напоминает дым...

* * *

Гонец летит в Содом,
опережая поезд,
свободно входит в дом,
заткнув крыла за пояс,
на тлеющих углях
поджаривает мясо
и попадает в такт
невидимого пляса
посудных черепков
и канареек в клетке,
горячего еще
жаркого на тарелке...

* * *

Без тебя я могу прожить
Вот дерево раскинуло свои сети
И снег будит во мне подозренья
Тропически смотрит в глаза солнце
Вот то, что я никогда не увижу
И никогда не пойму один

Я могу еще немного прожить без тебя
Глядя сны с двумя неизвестными
Бес сознания с которым нельзя совладать
И тени нехорошими лицами
Расскажут мне то, что будет
С вполне понятным концом

Прожить без тебя –
Это значит как сейчас удивляться
Речи падающей как звезда
Без сознания

* * *

Три жизни отпущено тем,
кто хочет мгновенной смерти,
но, начиная с четвертой, им предстоит разлука
с собственным отражением: ангелы или черти
обнаружатся в зеркале, а только источник звука
постепенно иссякнет, накрытый ладонью тени,
и по лицу покойника, пойманного в постели,
медленно и торжественно двинется паутина,
как по стене музея, с которой снята картина.

* * *

Я забыл о тебе на груди мостовой,
разбиваясь о камни в назначенный час,
и Тому, Кто смотрел в это время на нас,
оставалось молчать и качать головой.
Только слуги Его, как чужие ключи,
лепетали в замках ненадежных дверей

о звонках телефона, покупке свечей,
а потом улыбались тебе, как врачи,
объясняли причину болезни дворов
и домов, открывали глухое окно,
и, послушав незванных своих докторов,
ты смотрела туда, попадая в кино:
я играл человека, забывшего дом,
я смеялся, как птица, твоей седине
и, упав возле двери, лежал на спине
и дремал у парадного входа в содом,
ты спускалась ко мне...

* * *

Волна достигает пятого этажа.
Живущий на пятом ждет дыма, огня, ножа
и медной трубы, по которой бежит вода,
чтоб сесть на корабль и уплыть не пойми куда.
Его жена снаряжает кормильца в путь
и смотрит в окно, за которым шныряет ртуть
то книзу, то кверху, то вовсе уйдет на юг.
Там – смелые птицы, лишенные ног и рук,
квартиры, друзей и прочих благ бытия,
поют о любви. И снизу ползет змея.

ВЫХОДНОЙ

Коробки трамваем трясутся
по исхоженным улицам
прохожие читают по слогам
бранные слова на заборе
новоявленные христосы ходят на головах
под мелодичный дым моей папиросы
асфальт подавлен тяжестью моих ног
манекены перегибаются через стекло витрины
с каким удовольствием усталый бог
отведал осетрины или трески
если бы в день сотворения мира работали магазины
Приходя,
первым делом включая свет,
карабкаться наружу,
пробуя одиночество на прочность,
слушать незваных призраков,
мерить логово длительными шагами,
а с рассветом увидеть
пепел выкуренной сигареты
и мозг, чернилами вытекший на бумагу.

* * *

Е.Ч.

Как уютно в этом клубке пространства,
на пятачке, окруженном тенью,
двойственной, всё покрыто настом,
и зелень улыбается, зелень.
Память приоткрывает веко –
из пращи отправленный слепо камень
в человека, не знавшего человека
внизу, под собой. Всем изменяет память.
Зелень надрывается, вернёшься скоро
на круги чужие, путаюсь онемело
в счёте шагов. Позже рухнет опора
тени, соприкасаясь с телом.
У края кровати это случится, у края
парные ангелы, наши дети.
Кончится время. Ты придёшь, моя дорогая,
как это и полагается смерти.