Тише, любимая, тише...
Падают звёзды во тьму...
Я же люблю тебя, слышишь?
И не отдам никому.

* * *

Меня лупили кулаками,
но я вставал
несдавшийся. Водой из Камы
я кровь смывал.

Меня словами били тоже,
я не пищал
и никогда в коленках дрожи
не ощущал.

Один твой взгляд – рисковый, жгучий –
плеснет в лицо,
и я твой пленник, я приручен
и взят в кольцо.

* * *

И вечер тихий. И в парках пусто.
Грибы не в рощах. А в погребах.
Свежо. Прохладно. Немножко грустно.
И привкус горечи на губах.

И шорох листьев в аллеях мглистых,
как чей-то голос, меня зовёт.
Вот-вот рябины последний листик
колючим ветром ноябрь сорвёт.

Меж клёнов вьётся тропинка узкая,
и всюду иней блестит уже.
Стихает осень, как песня русская,
и долгим эхом звучит в душе.

СЕНОКОС

Я вырос на Каме
в раздолье лугов.
Я спал под стогами
крепко без снов.

В дымящейся рани,
Ещё в полусне
мы в конные грабли
впрягали коней.

Наскоро завтрак, и
снова – работа,
и смешаны запахи
сена и пота.

И день надвигается,
небо продрав.
Идёт навигация
по морю трав.

И взмокшие кони
от солнца – рыжей,
и сбиты ладони
от грубых вожжей.

Зато нас, как взрослых,
годам вопреки,
чумазых и рослых,
зовут: “Мужики!”

Я помню руками
всю тяжесть стогов.
Я вырос на Каме,
в раздолье лугов.

ХАРАКТЕР

Он крепок ещё, мой сосед инвалид.
Спроси про житьё-бытьё,
он сразу ответит: “Протез не болит,
а всё, что при мне – моё!”
Спроси про войну, и начнётся рассказ:
“Были виден уже Берлин.
Накрыл, аж посыпались искры из глаз,
осколочным, сукин сын!
И от бинтов, что от крови черны,
от кастелянш
в двадцать два года пришёл я с войны –
на костылях.
Гляжу на девок. Тяжёл мой глаз.
Я – колос, срезанный на корню!
Прижал бы к сердцу любую из вас –
не догоню.
Со мной не расплатятся все ордена
за молодость на войне.
Но вдруг улыбнулась смущённо одна
и подошла ко мне...”

Он крепок ещё, мой сосед-инвалид.
Не злобна его душа.
Он лодку на солнце весеннем смолит
сноровисто, не спеша.
Обедать его приглашает жена.
Глаза у неё ясны.
А на лице постаревшем видна
улыбка из той весны.

г. Набережные Челны