стей ординаторская становится чуть величественней, чуть официозней, строже, нет запретности теперь, в ней больше вообще медицины, вообще гуманизма, идеалов милосердия.

Позже всех, как надоевший преследователь, вошел в палату Булатов.
На угловой кровати, самой дальней от больной, сидели в рядок ее тихие девочки. Там же, прислонившись к подоконнику, стоял Костин.
Заведующий, что-то уже сказавший, стоял рядом со стулом, на который и сел Булатов, в каком-то метре от больной и вплотную к заведующему, то ли не увидевшему, то ли не удивившемуся приходу Булатова с гитарой.
Позже все смотрели с третьего этажа, как вывезли ее на каталке под моросящий, все больше светлеющий дождь к машине и Булатов держал, прикрывая, над ней старинную гитару, которую она отвела только на короткое время, чтобы помахать кверху рукой.

Через полчаса после этого все, кроме Булатова, собрались у заведующего в кабинете, притащив стулья из ординаторской. Заведующий с выражением, которое больше подходило для гнойной перевязочной, с ни разу не разжатыми губами и без единого слова быстро разлил – всех было пятеро – в шесть стаканов коньяк, переждал заглавный тост, даже не присев, переждал, пока кто выпил все, а кто оставил недопитое – слишком много, – поставил нетронутый свой стакан, снял халат, и, оставив ключ от кабинета на столе, молча вышел.

Она сказала, когда Булатов кончил петь, глядя на них с заведующим по очереди, близких, будто после дуэта, улыбаясь, конечно же, улыбаясь:
– Вы как два Гамлета.
Потом долго смотрела на Булатова, прощаясь, и уже с другой, отделяющей от всех улыбкой, по-другому тихая, с темными, далекими глазами, попросила наклониться Булатова и поцеловала его в губы.
Благословляя, как сказал потом Костин.

Яков АЙЗЕНБЕРГ

БАССЕЙНАЯ, 12

Бывает так, что кажется порой:
Ты в свои сорок думаешь, как в двадцать,
И вновь твердишь с наивной простотой:
– Ах, Ленинград, Бассейная, двенадцать!

И только станет чуточку темно
Звезде на небосклоне появляться,
Ты в памяти моей стоишь давно:
– Ах, Ленинград, Бассейная, двенадцать!

Как вам, любить давно нам не дано,
Ведь вам всего, наверно, по шестнадцать.
Но помню: дверь, заветное окно,
Ах, Ленинград, Бассейная, двенадцать,

Я ничего поделать не могу,
Я даже разучился сомневаться,
Но другу я скажу, скажу врагу:
– Есть Ленинград, Бассейная, двенадцать.

Здесь – Енисей, а там – Нева с тобой.
Зову тебя, зову с Невой расстаться...
А впрочем, всё равно всегда со мной
Санкт-Петербург, Бассейная, двенадцать.

* * *

Прошел наркоз потери первой.
Исчезла боль, остался шрам.
И как канаты стали нервы,
И как канат теперь я сам.
Я повторюсь. Но там, на донце,
Как отголосок юных грёз,
Осталось в прежний мир оконце,
Которое не взял наркоз...

1977, Красноярск

Израиль