ше комары! Это же пустяк – один, ну два месяца потерпеть их, а там...
И снова Тэне принимается колдовать над дымокуром и приговаривает:

“Вон-вон, на улицу!
Вон-вон, на улицу!”

Устала, видно, Тэне. Бросила в сторону платок, которым она размахивала, разбросала дымокур и предложила:
– Давай-ка, почаюем!
Вот уже вовсю пыхтит над жарким очагом закопченный эмалированный чайник, вот-вот вскипит чай. Потрескивает на огне сушняк, летят искры, оставляя следы своих “поцелуев” на моих оголенных до локтей руках.
Звенят блюдца о бокалы. Чай, густой-прегустой, вкусен и несказанно ароматен. Чай веселит и оживляет. Уже со счета сбилась, сколько раз я бросала в свой бокал по два кусочка сахара, сколько раз размешивала их Тэне (та любит сахар вприкуску) хрумкает-хрумкает полубеззубым ртом, но однако не замачивает она кусочки в чае, сухими откусывает тремя-четырьмя оставшимися зубами – привычка.
Все еще курится наш спаситель-дымокур. Тихо в чуме. Убраны в посудный ящичек чайные чашки.Отдыхаем. Тэне попыхивает длинной старинной трубкой, кем-то когда-то подаренной ей. Покойно. Хорошо думается.
“Назойливость комариная... Прилипчивость... Неотступность... С чем же, с чем же это схоже?” Что напоминает? Бабка битый час выдворяла комаров. А они опять уже тут как тут. Вот так и мысли, навязчивые думы, – вертелось в голове, – их отгоняешь, а они возвращаются ко мне...

В чуме дымно, в чуме душно
От сырых листвяжных дров.
Мать полой облезлой парки
Прогоняет комаров:
“Вон из чума! Вон из чума!
Слышать вас не хочу,
Ваши белые сакуи
Дочерна я закопчу
И в золе затопчу...”
И сочувствую я маме,
Вспоминая, как во сне:
Мать воюет с комарами,
А они воюют с ней.
“Вон из чума! Вон из чума!” –
Повторяю у огня,
Комариной тучей думы
Налетели на меня.
От любви несчастной средство –
Заклинанье матерей.
“Вон из чума! Вон из сердца!
Вон из памяти моей!
Прочь!..”
И нежные записки
Жгу на жертвенном огне...
Только думы снова близко
И с победным, звонким писком
Возвращаются ко мне.

1973 год

ДиН память

Любовь НЕНЯНГ

КОМАНДИРОВКА НА РОДИНУ

Стойбище проснулось без меня.
Сытдно мне, бывалой тундровичке,
Поутру тарелками звеня,
Завтракать по городской привычке,
Думать не о деле, а о том,
Что сейчас в квартире очень жарко,
Что остались в доме городском
Электроплита и кофеварка...
Рядом соплеменница моя,
Видно, до зари сегодня встала,
Настирала две горы белья,
Принесла воды для чая талой.
Вот меня приветствуют кивком
И опять усердно и понуро
Первобытным костяным скребком
Молча обрабатывают шкуры...
Я опять попала в старый плен
Неуютных дум моих угрюмых.
Никаких заметных перемен
Много лет не замечаю в чумах.
Тот же чад от печки жестяной,
Так же иней на стене не тает,
Будто век не атомный, иной,
Мимо вместе с жизнью пролетает.
Слезы бесполезные утру,
Зашагаю к берегу скорее.
Стынет чум на ледяном ветру.
Рация молчит без батареек...
Плачет чья-то юная жена.
Жизнь одна,
Всегошеньки одна...
Горько слышать слово “перестройка”.