ДиН память
Михаил ОШАРОВ
АЧИГА
Ачига собралась в далекий путь. Она ждала, когда возница наловит
в стаде оленей, запряжет их в санки, резво подкатит к чуму и крикнет:
– Едем!..
Ачига в новом сатиновом платье... Оно давно было куплено в лавке госторга
и ненадеванным лежало в сумке. Платье смялось, но не утратило ни добротности,
ни цвета, ни блеска. Заботливо сохраненный сатин молодил Ачигу. Перед
тем, как надеть на себя наряд, она набирала из котла в рот воды, прыскала
на руки, терпеливо смывала копоть чума с лица. Лицо становилось необыкновенно
свежим, вытертые досуха мягкими стружками широкие скулы горели румянцем.
Полноватые губы были крепко сжаты и чуточку выдавались вперед.
Ачига задумалась о поездке в город. Мысли ее летели вперед и кружились
над маленьким приполярным городком. Продолговатые глаза были сосредоточенно
неподвижны. Они смотрели далеко за шесты чума и не замечали, что в очаге
еле тлел огонь и жилище наполнялось дымом. Казалось, жилищные заботы Ачиге
стали ненужными. Это не нравилось меднолицему Хымчи. Ачигой он недоволен,
хотя Ачига ему никто – чужая. Она только жила с Хымчи в одном чуме, треть
которого была покрыта теплыми шкурами, принадлежащими ей. Ачигу вынудила
на это холодная зима. У нее не было достаточно оленьих шкур, чтобы иметь
собственный чум. Ачига поступила так, как поступают в таких случаях все
ее сородичи-бедняки. С наступлением холодов она, чтобы не морозить себя
и старую мать, добровольно объединилась с Хымчи и в складчину с ним одела
жилище мехами.
Ачига сидела под своим кровом и никому не мешала. Но Хымчи не привык видеть
женщину без работы. Женщина должна копаться в пепле, варить мясо, таять
снег, поддерживать в очаге огонь, проветривать жилище от дыма, а тут?..
Хымчи как мужчина не мог перенести в Ачиге такой перемены. Он прищурил
глаза и скривил рот:
– Плохая та баба, которая забывает вовремя открыть у чума поддувало и
заставляет мужчину плакать от дыма. Эй, начальница! Что ты сидишь сложа
руки? Ты видишь, что моя Кана занята делом?
Ачига медленно повернулась в сторону Хымчи. Она, не мигая, посмотрела
в его насмешливые, острые глаза.
– Плохая та женщина, что забыла у чума открыть поддувало, но не лучше
ее мужчина, который не умеет этого сделать. Поплачешь – откроешь сам!
Кана, ты тоже не открывай!
Хымчи стиснул зубы и откачнулся назад. Его возмутила неслыханная в женщине
дерзость. Мало того, что Ачига сама не хотела подживить огонь, она еще
призывала к непокорности кроткую Кану. За это Ачигу не мешало и припугнуть.
– Это видишь? – Хымчи поднял кулак. Ачига не растерялась.
– Вижу. Кулак тугой.
– То-то! Смотри, не забывай.
– Что-о? А новый закон ты слыхал?
– Слы... Слышал, – поперхнулся Хымчи. У него сразу пересохло горло.
– И как?
– Жалко, что ты не моя баба! – Хымчи стукнул кулаком по своему колену.
Кана исподлобья взглянула на мужа и снова уткнулась в работу. На щеках
Ачиги румянцем расцветала победа. Но Хымчи смотрел в землю, не видел большого
румянца на лице осмелевшей Ачиги. Он нащупал на бедре замшевый чехол,
вытянул из него длинную железную трубку и вытряхнул на ладонь пепел.
– Новый закон! – повторил он громко. По лицу пробежала усмешка. – Нет,
Ачига! Не бывать на голом копыте шерсти.
Хымчи свалился боком на талиновую циновку. Он лязгал о железный чубук
зубами, вжимал щеки и через нос выдыхал табачный дымок. Хымчи думал о
новом законе и молча возмущался своей глупостью. На прошлом родовом собрании
забавы ради он поднял за Ачигу палец, а вышло?.. Палец его посчитали за
голос и большинством выбрали бабу на съезд. Этой глупости Хымчи до смерти
себе не простит.
“Что баба знает в народных делах? Что путного она может сказать? Кому
захочется слушать ее? Смешно!” – Хымчи сплюнул, спрятал в чехол трубку,
сел. Голова его коснулась низкого слоя серого дыма.
– Фа! – обругался он. – Сколько дымища. Кана, открой-ка поддувало. Ты
не начальница. На Ачиге меня обманули, на тебя-то я не палец, а целый
кулак подниму.
– Попробуй! В город увезут, – спокойно вмешалась Ачига и подсунула в глохнувший
костер дров.
С противоположной стороны двери Кана приподняла низ мехового покрывала.
В открытое поддувало хлынул морозный воздух, качнулся дым и потянулся
в дымоход. Ярко вспыхнули сухие дрова. Над очагом запрыгал весело огонь.
– Давно бы так! – засмеялся Хымчи. – Я вижу, кулак мой крепче нового закона.
Кана его знает. Был бы у тебя, Ачига, мужик, и ты бы не поехала в город.
Ачига промолчала. Кана опустила вниз мясистые веки. Хымчи видел в этом
ее покорность. Он хотел добиться такой же покорности от Ачиги, но не мог.
Как-то ночью, когда Кана крепко спала, Хымчи осторожно подполз к постели
Ачиги. Он с трепетом коснулся теплого мешка, но получил пинок. Наскок
не удался.
Хымчи терпеливо выжидал лучшего времени и случая. Ачига пока не его, но
ему не нравится, что она уезжает.
Ачиге нельзя было не ехать. Ее поездки в город хотели все
лызинские женщины. На общем родовом собрании Ачига избрана делегаткой
на съезд Советов. Недаром же она достала из сумки чистое платье, хорошо
умылась, вычесала и собрала черные волосы в толстую косу.
Слово “делегатка” Ачига услышала впервые. Оно гнездилось в ее голове и
заняло весь ум.
После разговора с Хымчи у Ачиги теснило грудь. Ей хотелось скорее отправиться
на съезд, чтобы там перед народом рассказать о себе, о ненецких женщинах.
Ведь председатель ненецкого рика Щукин говорил, что в городе на съезде
надо рассказать обо всем:
Скачать полный текст в формате RTF