Геннадий НИКОЛАЕВ
В ОЖИДАНИИ БОГА
Повесть с тремя судебными заседаниями
и одним расстрелом
“Камень становится растением,
растение – зверем, зверь – человеком,
человек – демоном, демон – Богом”.
Каббала.
ЛЕОНИДО
Он оставил машину на улице и вошел во двор-колодец, который,
как все дворы здесь, был проходной, словно старая часть Города строилась
специально с таким расчетом, чтобы удобнее было скрываться от преследователей
– юркнул в такой двор, ищи-свищи!
Пройти к обшарпанному подъезду с повисшей на одной петле дверью мешала
огромная лужа, целое разливанное море, вода к воде – от бесконечных дождей.
Оттого и вечная сырость в доме, тучи комаров, гнездящихся в подвалах,
облезлая болезненность стен, окон, крыш, водосточных труб. Тощая, в розовых
лишайных пятнах, кошка уныло сидела у раскрытого настежь подъезда. Здоровенная
крыса нагло пробежала у нее под самым носом, кошка даже не пошевелилась.
От переполненных баков с отбросами, куда перебежала крыса, несло так,
что хоть зажимай нос.
Вдруг рядом в лужу шлепнулось что-то, обдав его брызгами. Метились из
какого-нибудь окна, конечно, в него, но промазали. Вода в том месте, куда
упало это “что-то”, бурлила и кипела, и валил пар, как будто кинули куском
карбида или раскаленной железякой. Он задрал голову, разглядывая окна
верхних этажей колодца, но ничего подозрительного не заметил. Да и небо
было серое, монотонное, скучное, хотя летний день в самом разгаре. Бурление
и кипение в луже продолжалось, минуты утекали одна за другой. Его ждет
пациент, но не уходить же, не узнав, что происходит там, в этой луже!
Вынув носовой платок, он шагнул в лужу и, брезгливо морщась, быстро схватил
этот загадочный предмет. Перебрасывая с руки на руку, стал разглядывать
находку, обжигавшую даже через платок.
По внешнему виду вроде бы камень – светлый, прозрачный, толстенький диск
с гладким, как бы обтесанным краем. Вода испарилась, он был сух, чист
и горяч. Голубоватый, с искринками в глубине, гладкий и блестящий, камень,
казалось, светился изнутри, от него шел мелодичный звук, а может быть,
так только мерещилось и никакого звука не было. Но что-то все-таки было!
Если не звук, то что-то невнятно-загадочное исходило из него и выбрасывать
его не было никаких сил. Тщательнее завернув в платок, осторожно, как
хрупкую драгоценность, он положил камень в дипломат и бегом кинулся в
смрадную темень подъезда, мимо дремлющей от голода и болезни кошки. По
стертым ступеням взлетел на шестой этаж и, не переводя дыхания, нажал
на кнопку с выцветшей от времени надписью “КОРЗУНОВ”.
Дверь открыла девушка – тоненькая, темноглазая и светловолосая. Бледное
лицо необычайной кротости. Видит впервые, хотя уже четвертый раз пришел
к старику Корзунову. Она взмахнула рукой, дескать, пожалуйста, входите,
и первая пошла в сумеречную даль
коммунального коридора, туда, где жил Корзунов. Шла она, откинув
руку в сторону, помахивая ею и касаясь вещей, мимо которых проходила,
как бы наощупь. Путь этот вел между комодами с разным старым хламом, вроде
допотопных керосинок и примусов, с оцинкованными тазами и раскладушками
на стенах, сундуками, стульями с гнутыми спинками и старорежимными креслами
из резного дуба, на которых вверх дном стояли рассохшиеся кадки для засолки
огурцов. Налево и направо в глубоких нишах таились двери в комнаты жильцов.
Места общего пользования – кухня и туалет – угадывались по запахам и шуму:
из кухни доносился сиплый гул включенных газовых горелок, из туалета –
журчание воды. Освещался коридор тусклыми лампочками, висевшими на концах
чугунных консолей, как на виселицах. Перегоревшие лампочки висели черными
мертвецами.
В торце коридора открылась створка высоченных дверей, девушка прошла внутрь
сквозь лучи света, и тотчас до его слуха донеслись хриплые звуки старой
гармошки, шлепанье кнопок и старческий голос Корзунова, скрипуче выводившего:
“Шлю тебе, Маруся сероглазая, от меня последнее письмо, никому его ты
не показывай, для тебя написано оно...”.
“Поёт – значит, живёт”. И – шагнул в первую, огромную комнату, которую
Корзунов называл “залой”. В центре действительно большой, метров сорок,
комнаты сидел на стуле с двухрядной хромкой на коленях старик Корзунов.
Вскинутое кверху востроносенькое костистое лицо не брито, серебристо-серое,
чуть приоткрытые глаза поблескивали белками, как у слепого. Бурки из белого
войлока обшиты понизу красной кожей, голубые трикотажные кальсоны и стеганая
душегрейка-безрукавка, надетая на голубую же трикотажную майку с длинными,
обвислыми рукавами, подчеркивали его тщедушность и старческую заброшенность.
Гармонь красного перламутра и с красными мехами, которые то смыкались
до металлических полосок оправы, то растягивались во всю ширь, дергалась
и подскакивала в руках старика.
Справа от раскладного дивана тянулся к потолку красавец-камин, отделанный
ярко-синими изразцовыми плитками. Над закопченой топкой, на белой, в синих
прожилках мраморной плите стопочкой лежали конверты, а рядом – толстые
тетради, потрепанные и засаленные. На полу, перед топкой, на черном железном
поддоне, как странная прихоть старика, торчали желтые стеариновые свечи
– сотни две. Когда-то, судя по оплавленным лункам, их зажигали, но не
надолго, фитильки только чуть-чуть обгорели и висели в лунках черными
крючочками. Слева, на нижней полке серванта стояли телевизор “Рубин” и
приемник “ВЭФ”.
Скачать полный текст в формате RTF