ние не вызвало большого ажиотажа. Слишком публика была разбавлена “комсомольцами-добровольцами”. Другие обещанные выступления Астафьева в нашем городе не состоялись.
Писатель, которого я назову здесь Суровым, не без торжества в голосе сообщил мне, что вечером у него в квартире будет Астафьев:
– Я даю тебе возможность, старик, поприсутствовать.
Суровый когда-то был на семинаре в Кемерово, где среди руководителей был и Астафьев. Классик похвалил пастораль Сурового, написанную им после практики в деревне, где он собирал фольклор.
Эта похвала воодушевила и без того энергичного Сурового. Она как бы приклеилась сияющим лейблом к его груди. Он всюду усаживался в президиумы. Крепкий, и целеустремленный, он в обком проходил без пропуска, и милиционеры вытягивались в струнку, и брали под козырек. Он выглядел начальником, и любил беседовать с начальством, медлительно и важно цедя слова.
И все же он не – барин, а добрый семьянин, умеющий многое делать своими руками.
Астафьев – у Сурового? Меня смущало в этой ситуации некоторое несоответствие. Суровый – есть суровый коммунист. И даже – больше. Однажды он вместе с женой яростно убеждал меня в том, что в Штатах люди умирают с голода, причем очень искренне негодовал.
– Кто тебе сказал, что они живут хорошо? – сверлил меня глазами Суровый. – Журнал “Америка” почитываешь? Ты в Америке не был, а я был. Всё видел своими глазами.
Был он вообще-то не в Соединенных Штатах, а в Мексике, что совсем не одно и то же. Другое дело, откуда в Штатах – это изобилие? Но вести дискуссии с Суровым невозможно. Его надо только слушать.
И вот, после великого скандала в ТИАУСУРе, Суровый принимает у себя Астафьева! Рисково, рисково...
Вечером я был в квартире Сурового. По стенам комнаты были развешаны мексиканские сомбреро. Поблескивало золото переплетов за стеклом книжных шкафов. Стол ломился от яств. За столом, кроме Астафьева, Сурового и его жены, сидел еще и председатель общества “Знание”. Сидела филологиня, которая была инициатором приглашения Астафьева в наш город. Понятно её преклонение перед великаном пера. Это её работа, жизнь и судьба, знать слова, ценить тех, кто умело ими пользуется. Были еще важные гости.
Сидел за столом и я. Теперь я четко видел: да, один глаз у корифея как бы запал немного, голова большая, взгляд проницательный.
Несмотря на свой солидный возраст, Виктор Петрович не пропускал ни единого тоста, с аппетитом закусывал, и говорил, говорил. Описывал всё живописно, образно. Рассказал, как какой-то партийный работник пристал к нему в обкомовской столовой: “Как вы могли, как вы могли?” Виктор Петрович ему ответил:
– Пошел на хрен, обкомовская шестерка!
С обкома Виктор переключился на военные годы. Картина сменяла картину. При этом свои живописные пассажи Виктор Петрович щедро украшал ненормативной лексикой. Филологиня, вообще не терпевшая мата, в данном случае слушала его почти с восторгом.
Я не все запомнил, что он говорил, не всё понял, потому что мысли мои текли в ином направлении. Я думал о том, что если Астафьев произвел у нас в горо

де такой переполох, то соответствующие органы обязательно должны теперь за ним следить. Подходя к дому Сурового, я осторожно оглядывал всю диспозицию. Не стоит ли кто в кустах с кинокамерой? Не притаился ли кто подозрительный в ином месте? В общем, вел я себя, как большевистский подпольщик, скрывающийся от жандармерии. Но никого не было в кустах, у подъезда. Нигде, никого не было.
Так почему же за диссидентом никто не следит? И вдруг меня осенило: следят! За ним следит кто-то из сидящих за столом! Но кто? Председатель общества “Знание”? Но это же нелепо. Зачем же он тогда его приглашал? Филологиня? Но я хорошо её знал, она на такие штуки совершенно неспособна, Суровый? Но он же ученик Астафьева и гордится дружбой с ним! Естественно, что и жена с мужем – заодно...
Так размышлял я, а Виктор Петрович говорил. И час, и два. Это был водопад слов, тайфун, извержение. Он говорил с великим удовольствием, пил и не пьянел, только лицо стало пунцовым. Говорил, рассказывал, и изображал, как плачут и смеются герои его рассказов, и даже пел по ходу повествования.
В этом доме никто не курил, и спичек не держали, а мне страшно хотелось курить. Ужасно хотелось курить! Выйти на улицу и подождать, кто-нибудь даст мне огонька? Но я боялся оскорбить классика. Вот, скажет, сволочь какая, меня, Астафьева, слушать не пожелал!
И сидел я, и сопел, и делал вид, что слушаю, а сам и не слушал уже. Мне очень неловко перед классиком, но я не выдержал, встал. Суровый страшным шепотом спросил:
– Ты куда?
– Сейчас вернусь! – тоже шепотом ответил я и выскочил в коридор.
Фу-у! Заговорил совсем! Удивительно, как любит рассказывать, мало ему того, что столько книг написал. Но надо вернуться. Неловко вышло. Все сидят, слушают, а я... Нигде не видел я человека с сигаретой, решительно не у кого было стрельнуть курево. Так и не покурив, я возвратился в дом, подумав, что пора бы покончить с вредной привычкой. Тогда и жить легче будет.
Виктор Петрович, глянув своим единственным проницательным взглядом на меня:
– Что, Боря? Разболтался старик?
– Да нет, ничего, Виктор Петрович, вы, прям, как театр одного актера! – похвалил я его.
– Если старик чего лишнего сказал, так это так от вина и приятной компании! – сказал Виктор Петрович, когда мы уже вышли провожать его во двор, где стояла машина общества “Знание”. Что-то говорил Суровый, что-то его жена.
Машина умчалась. Я попрощался с Суровым, и пошел потихоньку домой.
И чего это Астафьев глядел на меня с какой-то хитринкой, когда я вернулся с улицы? Да! Вот! – наконец догадался я, – все сидели слушали, а я-то выскочил из квартиры и не очень быстро вернулся. Наверно, Виктор Петрович подумал, что я ходил пленку потайного магнитофона перематывать. Ну, хватит! Надо бросать это курево к чертовой матери, одни неприятности от него.

г.Томск